Валерий Перхавко
При подавлении восстания штатской «черни» погибло в три раза больше, чем тех, кто был облачен в военную форму. Карл Кольман. Восстание на Сенатской площади в Петербурге 14 декабря 1825 года. 1830-е гг. Государственный исторический музей
13 (25) июля 1826 года на виселице, наспех установленной на валу кронверка Петропавловской крепости, оборвалась жизнь пятерых из осужденных декабристов ‒ Михаила Бестужева-Рюмина, Петра Каховского, Сергея Муравьева-Апостола, Павла Пестеля, Кондратия Рылеева.
Казненные
То были сравнительно молодые люди в возрасте от 25 (подпоручик Полтавского пехотного полка Бестужев-Рюмин, говоривший и писавший по-французски лучше, чем на родном русском языке) до 33 лет (командир Вятского полка, глава Южного общества декабристов полковник Пестель), представлявшие цвет дворянской интеллигенции России.
Трое из них участвовали в войнах с наполеоновской Францией. Еще будучи 19-летним прапорщиком, Пестель отличился во время Бородинского сражения, за что его удостоили золотой шпагой с надписью «За храбрость». Затем он станет кавалером шести орденов. И будет одним из самых радикально настроенных декабристов, главой Южного общества, примерявшим на себя после свержения царского самодержавия роль революционного диктатора. Его политические взгляды отражены в программной «Русской правде».
Удостоенный нескольких наград за храбрость командир батальона Черниговского полка подполковник Муравьев-Апостол составил вместе с Бестужевым-Рюминым в декабре 1825 года «Православный катехизис» с призывом «ополчиться всем вместе против тиранства», прочитанный восставшим солдатам. В нем утверждалось о том, что присяга царям противна Богу, а значит, не стоит присягать Николаю I. Уже после разгрома выступления на Сенатской площади Муравьев-Апостол 29 декабря 1825 года возглавил восстание Черниговского полка и спустя несколько дней при его подавлении войсками, верными Николаю I, был тяжело ранен.
Участник Кавказской войны отставной поручик Каховский смертельно ранил 14 декабря (по старому стилю) одного из героев Отечественной войны 1812 года санкт-петербургского генерал-губернатора Михаила Милорадовича и командира лейб-гвардии Гренадерского полка полковника Николая Стюрлера. Имевший, по словам Рылеева, «пылкий характер, готовый на самоотвержение», он происходил из обедневших дворян Московской губернии, учился в пансионе при Московском университете, сильно бедствовал. Именно его, человека, не дорожившего собственной жизнью, декабристы предназначали на роль цареубийцы.
Находясь в заключении в Алексеевском равелине, поэт Рылеев нацарапал на оловянной миске свое последнее короткое стихотворение:
Тюрьма мне в честь, не в укоризну,
За дело правое я в ней,
И мне ль стыдиться сих цепей,
Когда ношу их за Отчизну!
Он, как и другие декабристы, считал себя (и по праву) патриотом России. Ибо желал для нее лучшей доли: конституции, республиканского устройства, свободы, равенства, освобождения крестьян от крепостной неволи, ликвидации военных поселений. На формирование мировоззрения декабристов огромное влияние оказали Отечественная война 1812 года и заграничные походы русской армии. Идеалом политической системы для Рылеева были США.
Автор знаменитой сатирической оды «К временщику», Рылеев в 1823 году примкнул к Северному обществу, а в следующем году стал правителем канцелярии акционерной Российско-Американской компании (РАК), в доме которой проживал на момент восстания. Ему принадлежали даже 10% акций РАК. Во время следствия республиканец по убеждению, Рылеев проявил благородство, брал всю вину за содеянное на себя, выгораживал товарищей.
Приговор суда стал актом политической расправы, несмотря на то что бывший либеральный реформатор Михаил Сперанский постарался составить четкие юридические формулировки. Причем во время следствия Николай I по личным мотивам (родственным связям с высшей аристократией и сановниками) избавил кое-кого из лиц, участвовавших в тайных революционных обществах, от судебной ответственности.
В тот трагический день 13 июля власти, помимо повешения пятерых, совершили еще акт гражданской казни над 120 находившимися в заключении декабристами, разломав шпаги над их непокрытыми головами, да так, что кое у кого полилась кровь от касаний острых обломков холодного оружия. А 12 июля императрица Александра Федоровна, помнившая всю жизнь о личном потрясении во время восстания на Сенатской площади, записала в дневнике: «Сегодня канун ужасной казни… Я молюсь за спасение душ тех, кто будет повешен».
Приговор вызвал осуждение и у таких благородных людей России того времени, как великий Пушкин, поэт Петр Вяземский, судья Московского надворного суда и литератор Михаил Дмитриев. Пройдет еще несколько десятилетий, и Александр Герцен поместит силуэты лиц казненных декабристов на обложке альманаха «Полярная звезда».
Отважиться на вооруженное выступление с целью изменения существовавшего в России самодержавно-крепостнического строя декабристов заставила сама российская действительность, двуличная и противоречивая политика императора Александра I. Победитель Наполеона и до, и после 1812 года подавал надежды на кардинальные реформы, в том числе на отмену крепостного права. Но к концу жизни его реформаторский пыл улетучился.
А прогрессивно мыслящих представителей дворянства, в основном находившихся на военной службе, охватило революционное нетерпение. И они решили использовать свой шанс, воспользовавшись неуверенной обстановкой междуцарствия, когда вначале присягнули как императору великому князю Константину Павловичу, а потом на 14 декабря назначили повторную присягу, но уже его брату Николаю.
День 14 декабря 1825 года навсегда вошел в историю России как неудавшаяся попытка горстки дворянских революционеров-заговорщиков свергнуть самодержавную форму правления, провозгласить конституцию и установить собственную революционную диктатуру под видом республиканского правления. В этом смысле декабристов, несмотря на различия в социальном происхождении, программных установках и понятиях о благородстве, можно считать прямыми предшественниками большевиков.
Просто последним повезло гораздо больше, чем первым. 25–26 октября (по старому стилю) 1917 года в российской столице Петрограде не нашлось решительной руки, способной остановить безумную акцию фанатично настроенных большевиков и их временных союзников – левых эсеров, опиравшихся на солдат, происходивших в основном из крестьян и не желавших больше воевать, а стремившихся бежать домой и делить помещичью землю. Их успеху способствовали не только продолжавшаяся мировая бойня, обстановка анархии, хаоса, социально-экономического кризиса и общественного перевозбуждения, но и отсутствие достойных военно-политических противников (выступление генерала Корнилова провалилось, а Александр Керенский не обладал качествами лидера революционной поры).
А вот 14 декабря 1825 года сила, остановившая, возможно, грядущую гражданскую войну в стране, нашлась. Воплощением этой государственной силы стал недавний великий князь Николай Павлович, принявший утром того декабрьского дня присягу от членов Сената в качестве императора и самодержца всероссийского Николая I.
Свидетельства участников и очевидцев восстания
Обратимся к воспоминаниям очевидцев трагических событий 14 декабря 1825 года. Именно со свидетельства декабриста-моряка Николая Александровича Бестужева (1791–1855) о подавлении выступления кучки отважных мятежников на Сенатской площади и начинает свою историческую повесть-хронику «После восстания» Яков Гордин: «Первая пушка грянула, картечь рассыпалась; одни пули ударили в мостовую и подняли рикошетами снег и пыль столбами, другие вырвали несколько рядов из фрунта («во фрунт» – «стоять навытяжку, по стойке прямо». – В.П.), третьи с визгом пронеслись над головами и нашли своих жертв в народе, лепившемся между колонн сенатского дома и на крышах соседних домов. Разбитые оконницы зазвенели, падая на землю, но люди, слетевшие вслед за ними, растянулись безмолвно и неподвижно. С первого выстрела семь человек около меня упали; я не слышал ни одного вздоха, не приметил ни одного судорожного движения – столь жестоко поражала картечь на этом расстоянии. Совершенная тишина царствовала между живыми и мертвыми. Другой и третий повалили кучу солдат и черни, которая толпами собралась около нашего места. Я стоял точно в таком же положении, смотрел печально в глаза смерти и ждал рокового удара; в эту минуту существование было так горько, что гибель казалась мне благополучием».
Как вспоминал активный участник событий Александр Петрович Беляев (1803–1887/88) в книге «Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном», «все наши офицеры постоянно внушали солдатам, что они не бунтовщики, а люди, честно исполняющие долг присяги». Эта попытка государственного переворота была изначально обречена на провал. На Сенатской площади так и не появились ни гвардии полковник князь Сергей Трубецкой, ни капитан Нижегородского драгунского полка Александр Якубович, назначенные предводителями («диктаторами») восстания.
Вот что писал Беляев о завершающей стадии пребывания восставших на Сенатской площади: «Перед вечером мы увидели, что против нас появились орудия. Карнилович сказал: «вот теперь надо идти и взять орудия»; но так как никого из вождей на площади не было, то никто и не решился взять на себя двинуть батальоны на пушки и, может быть, начать смертоносную борьбу, что и решило участь этого несчастного покушения». Питерские простолюдины бросали поленьями в кучера и форейтора смертельно раненного петербургского военного губернатора, генерала от инфантерии, графа Михаила Милорадовича, активного участника многих войн России, и избили их.
Наиболее ценными для темы нашего очерка являются показания начальника гвардейской артиллерии генерал-майора Ивана Онуфриевича Сухозанета (1788–1861), который привел на Сенатскую площадь четыре артиллерийских орудия из 1-й гвардейской бригады, а затем к ним были доставлены на извозчиках люди с зарядами. Пушками непосредственно командовал поручик Иван Бакунин, расположивший их на левом фланге Семеновского полка, стоявшего у Адмиралтейства. Поскольку приближались зимние сумерки, император, сделав последнюю и безуспешную попытку заставить восставших ему повиноваться, скомандовал: «Пальба орудиями по порядку!» Из пушек сразу же раздались три выстрела картечью по колоннам мятежников. Они вызвали среди них панику и бегство.
Продолжу рассказ Сухозанета: «Между тем у мятежников сделалось большое волнение. При первом выстреле они стрелять начали, но действие испуга было явное – все выстрелы были вверх. Масса обернулась и побежала, а по третьему выстрелу на месте уже никого не осталось, кроме тех, которые уже не вставали, но таковых было немного: на столь близкое расстояние картечь, рассыпаясь, не была смертоносна, а оставила много пятен на стенах Сената и частных домов, находившихся на теперешнем месте св. Синода… Некоторые стремглав бросились через парапет в Неву, куда они падали в глубокий снег, как на перину, а многие даже не вставали». Последовал еще один выстрел картечью вверх, а затем для полного устрашения Сухозанет приказал выстрелить из каждого орудия вверх ядрами, на чем действие артиллерии и завершилось.
Еще одно свидетельство оставил принц Евгений Вюртембергский (1787–1857), племянник вдовствующей императрицы Марии Федоровны: «Неоднократные обращения к мятежникам с требованием разойтись оставались без успеха. По приказанию императора им было объявлено, что они «вынуждают к принятию крайних мер». К ним послан был генерал Сухозанет. Они встретили его единодушным возгласом: «Да здравствует Константин!»
– Так узнайте же, что такое Николай! – отвечал он им.
И действительно, император решился сам подать сигнал к начатию смертоносного артиллерийского грома обычною командою: «Раз, два, пли».
Действие этого вынужденного необходимостью кровавого приказания было удивительно: в одну минуту вся площадь очистилась от бунтовщиков. Пехота и кавалерия бросились в преследование; но нелегко было догнать беглецов: они небольшими кучками бежали частью по замерзшей Неве на Васильевский остров, частью в разные дома, где и баррикадировались.
На месте осталось много мертвых солдат. В соседних домах было тоже много пораженных картечью, и в том числе даже женщин. Дано было всего четыре выстрела, и тем не менее, как говорят, несколько сотен невинных пало жертвою чужого преступления».
Но самое откровенное и натуралистическое признание принадлежит перу Михаила Максимовича Попова (1801–1871), учительствовавшего в 1820-х годах в Пензенской гимназии, где одним из его учеников был Виссарион Белинский, а в 1830-х годах заведовавшего делами о ссыльных декабристах в III Отделении Императорской канцелярии: «К вечеру, часа в четыре, начали стрелять из пушек, поставленных против всех пунктов, где находились толпы: в Галерную улицу, вдоль по Исаакиевскому мосту, по набережным, через гранитные перила на Васильевский остров. Пальба продолжалась с час. Тут не могло быть и не было никакого разбора: не столько участники мятежа, сколько простые зрители ложились рядами. А в толпах от испуга и давки, от неловкости или слабости люди давили друг друга и гибли, догоняемые ядрами и картечью. Как далеко долетали заряды, видно из того, что одно ядро ударило в третий этаж Академии художеств, в квартиру учителя Калашникова, прошибло стену и ранило кормилицу этого учителя, которая держала на руках его ребенка. Во всех домах ворота и двери были заперты и не отпирались ни на какой вопль: всякий боялся отвечать за мятежника. Народу было так много, что Нева, набережная и улицы были покрыты трупами». Далее говорится, как спасавшиеся от картечи люди тонули в Неве, как столичная полиция весь вечер при свете факелов сбрасывала в невские проруби не только трупы, но и раненых. А весной следующего года эти трупы всплыли, и вся информация о них поступила в МВД.
Петр Каратыгин, брат известного актера, вспоминал: «На другой день мы пошли с братом на Сенатскую площадь и увидели следы вчерашней драмы. Оконные стекла в Сенате большею частью были разбиты вдребезги первым выстрелом из орудия по приказанию великого князя Михаила. Одна из колонн была обрызгана мозгом и кровью; говорили, что тут кто-то из любопытства хотел посмотреть на площадь и поплатился за это головой. Около Сената во многих местах снег был смешан с кровью». Как видим, жертвами кровавой драмы стали и просто слишком любопытные горожане, поскольку пуля-дура не разбирает ни правого, ни виноватого.
Газетные публикации декабря 1825 года
18 декабря газета «Санкт-Петербургские ведомости» обнародовала наконец документы 1822–1825 годов, связанные с отказом Константина Павловича от прав на престол. В высочайшем манифесте Николая I от 19 декабря 1825 года, опубликованном в газете «Санкт-Петербургские ведомости» 22 декабря, говорилось лишь о жертвах среди лиц из правительственного лагеря: гибели петербургского военного губернатора графа Милорадовича, командира Лейб-гвардии Гренадерского полка Стюрлера, тяжких ранениях генерал-майоров Шеншина и Фридрихса.
В «Прибавлении» к газете «Санкт-Петербургские ведомости» 29 декабря было напечатано «Подробное описание происшествия, случившегося в Санкт-Петербурге 14-го декабря 1825 года». В нем, в частности, отмечалось: «За сим его величество с душевным прискорбием приказав вывесть против мятежной толпы четыре орудия и зарядить оные картечью, послал в последний раз объявить им, чтоб они предались милосердию государя императора, но, получив решительный отказ, повелел начать стрельбу из орудий. По второму выстрелу вся шайка рассыпалась и была преследована Лейб-гвардии Кавалергардским и Конным полками на Васильевский остров, вдоль Англинской набережной и Галерной улице, дабы отрезать бегущих; тогда же захвачено до 500 человек, а прочие рассыпались в разные стороны по домам и по Неве».
В кратком официальном описании трагических происшествий на Сенатской площади 14 декабря, появившемся в газете «Московские ведомости» 23 декабря, говорилось лишь о том, что после нескольких безуспешных увещеваний мятежников Николай I решил употребить силу: «Вывезены пушки, и немногие выстрелы в несколько минут очистили площадь. Конница ударила на слабые остатки бунтовавших, преследуя и хватая их». А в шесть часов вечера император возвратился в Зимний дворец. О человеческих жертвах в газетной информации ничего не сообщалось, зато подчеркивалось, что зачинщики бунта «не нашли себе других пособников, кроме немногих пьяных солдат и немногих же людей из черни, также пьяных». Они-то, как подчеркивалось в газете «Московские ведомости», и стали «слепым орудием» заговорщиков.
Только 18 декабря, в 10 часов утра, архиепископ Московский вышел из алтаря Большого Успенского собора Правительствующего Сената, держа над головой серебряный ковчег. Произнеся речь о хранении «великой воли благословенного Александра», он снял с ковчега печать и извлек оттуда высочайший манифест императора Александра I с «приложенным при нем оригинальным Его Императорского Высочества, Государя Цесаревича и Великого Князя Константина Павловича, отречением от права на наследование Престола». Действо завершилось присягой «на верность подданства Его Императорскому Величеству Государю Императору Николаю Павловичу, с установленною торжественностью, с коленопреклонным молебствием о благословенном Его Царствовании, и с возглашением Ему многолетия, которое сопровождено колокольным звоном на Ивановской колокольне и по всем церквам Столицы» (газета «Московские ведомости» от 23 декабря 1825 года).
Достоверная информация о жертвах
Прошел почти год со дня трагических событий 1825 года. Уже казнили пятерых из декабристов. А остальных отправили: кого на каторгу в Сибирь, а кого, разжаловав в рядовые, в армию на Кавказ. Кстати, единственным из светских членов Верховного уголовного суда, выступившим против применения смертной казни по отношению к декабристам, стал адмирал Николай Мордвинов, бывший морской министр.
2 ноября 1826 года высокопоставленный чиновник Статистического департамента МВД Семен Корсаков (1787–1853), один из самых просвещенных и оригинально мыслящих русских людей первой половины XIX века, участник Отечественной войны 1812 года четко указал, что «при возмущении 14 декабря 1825 года убито народа:
Генералов – 1
Штаб-офицеров – 1
Обер-офицеров разных полков – 14
Нижних чинов Лейб-гвардии
Московского – 93
Гренадерского – 69
Экипажа гвардии – 103
Конного – 17
Во фраках и шинелях – 39
Женска пола – 9
Малолетних – 19
Черни – 903
Итого 1240 человек».
Впервые статистическую сводку Корсакова, хранящуюся в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки, обнаружил в архивном фонде Корсаковых историк-краевед Павел Канн (1911–1999), который опубликовал найденную информацию в 1970 году в журнале «История СССР».
В публикации военного историка начала XX века Георгия Габаева (1925) приводится лишь цифра потерь среди военных. Но ведь штатской «черни» погибло тогда в три раза больше, чем тех, кто был облачен в военную форму. И никто не понес никакой ответственности (разве что моральной) за преступный приказ стрелять картечью для острастки по безоружной толпе бежавших уже зевак.
Спорные итоги
С одной стороны, отдавая должное героям-декабристам и преклоняясь перед их самопожертвованием и стремлением улучшить жизнь народа, вынужден все-таки признать, с другой стороны, следующее. Слава богу, что декабрьские восстания 1825 года подавили в зародыше и в Петербурге, и на Украине. В противном случае расколотая Россия вступила бы тогда в более длительную гражданскую войну с жертвами, счет которых пошел бы не на тысячи, а на десятки и сотни тысяч. Ибо «черни» (из числа петербургских мастеровых, наемных работников и крепостных людей), готовившейся поддержать кучку дворян-офицеров, погибло в три раза больше, чем солдат и офицеров. Одни гвардейцы Петербурга противостояли тогда другим гвардейцам. Между противниками-офицерами существовали и родственные, и просто дружеские связи.
Хотя заговорщики из дворянской среды опасались привлечь на свою сторону народ, петербургские простолюдины, взбудораженные ложными слухами о том, что новый император Константин дарует всем свободу, открыто выражали на Сенатской площади сочувствие восставшим. И не только в словесной, но и в физической форме, швыряя камни и поленья в сторонников Николая I. Даже часть солдатской массы из тех полков, которые привели к Медному всаднику офицеры, оставшиеся верными присяге, могла присоединиться в наступавших зимних сумерках к заговорщикам. Поэтому дальнейшее промедление с решительными действиями нового российского императора было чревато огромной опасностью. А если бы декабристы взяли верх в столице, то «бессмысленный и беспощадный» народный бунт, от которого предостерегал Пушкин, распространился бы на всю Россию.
Первые русские революционеры были людьми особого склада: патриотами России, сторонниками исторического прогресса, жаждущими социальной справедливости и быстротечных радикальных перемен в устройстве государства и общества. В силу реалий той поры, сложившихся обстоятельств и своего характера они не могли поступить иначе. А мы, потомки, должны постараться их понять, но ни в коем случае не осуждать. Ибо декабристов Николай I покарал. И покарал сурово.
Константин Ремчуков