Андрей Мельниченко. Когда история сталкивается с физикой

Россия сегодня обладает суверенитетом: она принимала и продолжает принимать свои решения самостоятельно. Фото РИА Новости

"НГ": Статья Андрея Мельниченко была опубликована в журнале The Economist и написана не для российской, а для зарубежной аудитории. Автор обращает внимание на вопросы, вокруг которых идет дискуссия на Западе и разбирает сценарии, которые обсуждают западные элиты и эксперты.

Великие войны не начинаются там, где раздаются первые выстрелы. Линия фронта – лишь точка, где накопившееся давление наконец прорывается на поверхность. К тому моменту фундамент уже уничтожен: язык безопасности, доверие к обязательствам, общее понимание границ допустимого, способность воспринимать другую сторону как часть общей системы, а не как угрозу, подлежащую устранению. Когда эти связи рвутся, политика продолжает имитировать управление – но уже следует инерции, а не направляет ее.

Боевые действия на Украине – именно такой случай. Они несут в себе несколько пластов одновременно: трагедию народов, сотни лет живших в общем историческом пространстве; конфликт между Россией и Западом; спор о территориях, альянсах, исторической памяти и будущем мирового порядка. Но под всеми этими пластами лежит более глубокий провал: современный мир утратил механизм, который когда-то позволял крупным центрам силы сосуществовать в рамках единой системы безопасности, не отрицая статуса друг друга. Когда этот механизм ломается, моральные формулы начинают подменять архитектуру, а наказание принимают за стратегию.

Я пишу это не как политик и не как идеолог. Политики работают с волей; идеологи – с верой. Мой мир – это сложные материальные системы: поток природных ресурсов, их преобразование в удобрения и электроэнергию, структурирующая эти потоки логистика – и длинные временные горизонты. Такие системы безразличны к декларациям. Они функционируют, пока держатся критически важные связи, и отказывают, когда нарушена несущая конструкция. Физический поток нельзя отменить декретом. Его можно перенаправить, исказить, вытеснить в серые зоны. Но он не исчезает. Я стараюсь описывать мир так, как это делает физик: таким, каков он есть на самом деле, а не таким, каким его хотели бы видеть.

Я – российский промышленник под западными санкциями. Причина – не конкретный поступок: я не сделал ничего, что нарушало бы нормы права или человеческой морали. Причина – моя принадлежность к определенной категории: российский промышленник. Мой опыт важен здесь не как личная обида, а как свидетельство: инфраструктура глобализации политически обусловлена. Активы могут быть заморожены; права, считавшиеся незыблемыми, растворяются, как только принимается политическое решение.

При этом анализ содержит ограничение, от которого я осознанно не стал избавляться.

Оно сформировалось в конце моего детства в городе, чья жизнь была навсегда изменена чернобыльской катастрофой 1986 года. Для меня Чернобыль – это не архивная дата и не метафора, а формирующее событие: доказательство того, что сложная система, несущая огромную внутреннюю энергию, не прощает просчета, самонадеянности или цепочки небольших отклонений, накапливающихся в катастрофу, прежде чем кто-либо признает происходящее. На следующем этапе жизни мне довелось познакомиться с людьми, участвовавшими в создании советского ядерного оружия – теми, кто провел жизнь внутри системы, где ошибка не имеет второго шанса.

Этот опыт не позволяет мне рассматривать ядерный фактор как абстракцию – только как предельное ограничение, за которым задача теряет смысл. Там, где последствия физически необратимы, такой подход – единственно приемлемая форма ответственности.

Ниже – подход к проектированию структуры международной безопасности.

Украина – это не просто поле боя между Россией и Западом. Это государство, общество и политическая воля, заплатившие страшную цену за ошибки политиков. Украинская субъектность реальна. Но украинская безопасность, построенная на перманентном противопоставлении себя России как субъекту, так же нестабильна, как и любая архитектура, выстроенная вокруг исключения.

Сосед с известными интересами и предсказуемой ценой своих обязательств – это иное качество безопасности, чем сосед, определяемый стремлением к реваншу или осадой. Устойчивый мир требует субъектности обеих сторон – не потому, что они должны любить друг друга, а потому, что только субъекты могут заключать соглашения, которые держатся.

Начну с того, что не является предметом спора. Россия сегодня обладает субъектностью – она принимала и принимает свои решения самостоятельно. Это не оценочное суждение, а описательное. Россия определила свои жизненно важные интересы, располагает материальной базой для их защиты и несет последствия собственных решений. Именно это и делает ее субъектом – в отличие от государства, чья политика определяется надгосударственными структурами, перераспределяющими часть суверенных функций своих членов.

Текущий западный дискурс в отношении послевоенной России, при всем различии политической упаковки, направлен на одно: уничтожение этой субъектности или ее радикальное ограничение. Логика понятна: если российская субъектность воспринимается как источник угрозы архитектуре безопасности, то ее устранение кажется решением задачи. Данная логика обосновывается примерами из недавней истории – невозможно отрицать, что включение послевоенной Германии и Японии в западный мир привело на значимый период времени к устранению реваншизма побежденных держав в отношении стран победившей коалиции.

Однако здесь скрыта системная ошибка.

Субъектность – необходимое условие любой устойчивой архитектуры безопасности. Это недостаточное условие, но без него конструкция невозможна в принципе. С объектом невозможно заключить прочный мир, потому что объект не несет ответственности. Ответственность требует субъекта: центра воли, расчета, памяти, интереса и обязательства. Без этого адресата никакой архитектуры мира не существует – остается лишь временная пауза между фазами конфликта.

Это не означает, что субъектность автоматически гарантирует стабильность. Субъект, стремясь к собственной безопасности, может направить ее в сторону, затрагивающую безопасность других.

Субъект, не способный достичь своих целей в переговорном процессе – потому что вторая сторона считает его не обладающим ресурсами и волей довести свое требование до реализации, – в какой-то момент перестает искать решение за столом переговоров.

Это не оправдание войн как метода разрешения споров – это описание механизма.

Переговоры результативны тогда, когда обе стороны верят, что другая способна и готова отстаивать свою позицию до предела. Когда эта вера разрушена – слова перестают быть инструментом политики.

Субъект без системы взаимных ограничений – это не архитектура безопасности, а конкуренция суверенитетов без правил. Отсюда следует, что задача состоит не в устранении субъектности, а в создании условий, при которых она направляется на удержание каркаса, а не на его разрушение.

Рассмотрим четыре сценария, которые сегодня обсуждаются на Западе применительно к послевоенной России. При всем различии политической упаковки каждый из них направлен на обнуление российской субъектности – и тем самым уничтожает единственный механизм, с помощью которого ответственное поведение вообще возможно.

Униженная Россия, возвращенная в западный порядок в качестве ограниченной периферии, порождает стремление к реваншу на более длинном горизонте. Версаль был не созданием порядка, а накоплением отложенной энергии. Россия – не Веймарская Германия, и современный мир не воспроизводит буквально 1920-е годы, но структурный архетип сохраняет свою силу: сломленная субъектность крупной исторической нации редко исчезает – она возвращается в более опасной форме.

Россия в орбите Китая – это смена адреса зависимости, а не выход из нее. На первый взгляд китайский путь выглядит простой заменой западному: Россия интегрируется в китайские производственные цепочки, получает доступ к рынкам, технологиям, финансированию, а взамен предоставляет сырье, географию и стратегическую глубину. В краткосрочной перспективе это похоже на рациональный компромисс. В долгосрочной – это не субъектность, а зависимость с другим флагом.

В такой конфигурации Россия сохраняет символы державности, но становится внешним контуром китайской стратегии: рынком для китайских товаров, источником ресурсов, транзитным коридором, буфером, принимающим давление, адресованное Пекину. Россия рискует занять для Китая позицию, структурно схожую с той, что Украина занимает для Запада: фронтир, на котором решаются задачи более крупного игрока. Это не тождество стран – это логика использования пограничного пространства в интересах другого центра.

Парадокс в том, что зависимая Россия – актив сомнительной ценности и для самого Китая. Слишком очевидная асимметрия делает такую связку токсичной: на ней легко строить антикитайские коалиции, она раздражает соседей Пекина, а в самой России рано или поздно рождает потребность выйти из подчиненной позиции. Поведение Китая уже сегодня показывает, что он это понимает. Он охотно пользуется выгодами асимметрии, но не стремится довести их до формальной зависимости. Именно это китайское «неспешение» оставляет России окно для собственного выбора.

При этом важно: болезненный и недавний опыт технологической зависимости от Запада означает, что Россия не воссоздаст добровольно аналогичную политически управляемую конструкцию в другом направлении – поэтому этот сценарий в реальном мире неосуществим.

Фрагментация России не имеет управляемой версии. Это борьба за ядерный арсенал, границы, ресурсы и право говорить от имени прошлого. Этот сценарий разрушает именно те связи, которые делают ядерное сдерживание функциональным. Цена, которую заплатило постсоветское пространство за конфликты после распада СССР – включая трагедию на Украине, – делает его, на мой взгляд, невозможным.

Россия-крепость – закрытая, мобилизованная, живущая в логике перманентной осады – сохраняет сопротивление ценой деградации. Технологии, наука, капитал и доверие не растут в состоянии вечной чрезвычайности. Такой порядок не заканчивает войну – он превращает конфликт из события в способ организации государства.

Формы различаются; системный результат один и тот же.

Ядерное оружие делает эту переменную абсолютной. Сдерживание работает не потому, что оружие существует, а потому, что существуют рациональные центры принятия решений, каналы коммуникации открыты и обе стороны понимают, где пролегают границы. Когда доверие рушится и эмоция вытесняет расчет, ядерное оружие перестает быть инструментом сдерживания последней инстанции и становится фоновым излучением постоянного риска. Любая стратегия, рассматривающая ядерную эскалацию как управляемое продолжение конвенционального давления, основана на ложном допущении: что сложную систему можно довести до края и остановить именно там, где это политически удобно. Реальные системы так не работают.

Как именно Россия проведет собственный внутриполитический процесс и на какие цели направит свою субъектность – это вопрос, который решается внутри России, без учета внешних предпочтений. Сама суть субъектности подразумевает именно это. Всякая попытка управлять этим процессом извне не только обречена, но и контрпродуктивна: она разрушает именно то условие – самостоятельную субъектность, – без которого устойчивый мир невозможен в принципе. С этим нужно смириться – не из симпатии к России, а из понимания, что альтернативы этому признанию не существует.

У меня есть основания полагать, что этот процесс произойдет – и понять их можно только разобравшись, почему он не произошел раньше.

Те, кто строил новую Россию – предприниматели, ученые, люди культуры и спорта, профессионалы, создавшие ее экономику, смыслы и репутацию в мире, – в значительной мере идентифицировали себя как часть глобального пространства. Это не было слабостью или наивностью. Это было рациональным выбором в мире, где глобальная интеграция казалась необратимой: наука работала по международным стандартам, технологии приходили из лучших источников, права и обязательства регулировались западным правом в западных судах, дети учились в лучших университетах мира, капитал размещался там, где был защищен. Этот выбор означал – осознанно или нет – передачу значительной части субъектности внешним системам. Не потому, что так хотелось. Потому что казалось, что правила нейтральны, а доступ открыт для всех.

Стоит признать прямо: российские власти предупреждали об этом. Тезис о том, что отдавать свое будущее на аутсорсинг – стратегическая ошибка, звучал задолго до того, как он стал очевидным. Те, кто верил в необратимость глобальной интеграции, считали это предупреждение анахронизмом – остатком советского мышления, не способного принять новую реальность. Время показало обратное. Не потому, что глобализация была ложью – она была реальна. Но потому, что она никогда не была нейтральной. Те, кто это понимал раньше, оказались правы в диагнозе. Те, кто верил в нейтральность правил, – ошиблись. Это признание неудобно, но оно необходимо для честного анализа.

Разрушение этой иллюзии произошло не постепенно – оно произошло одномоментно. Санкции показали: правила не были нейтральны. Они писались одними, в интересах одних, и могут быть отменены для других по политическому решению. Отключение от глобальных систем – финансовых, технологических, правовых, образовательных – поставило созидательный класс перед выбором, которого он не ожидал: либо полная эмиграция с разрывом всех связей, либо возврат к вопросу, от которого он уходил три десятилетия: как строить собственный мир – внутри России, по собственным правилам, с собственными стандартами.

Этот процесс небыстрый и нелегкий. Но он структурно неизбежен – потому что глобального мира в прежнем смысле больше нет. Те, кто умеет созидать, оказываются перед выбором не между Россией и глобальным пространством, а между Россией и фрагментированным миром, где каждый контур строит собственные правила. В этих условиях логика созидания указывает внутрь: строить то, что будет привлекательным – для тех, кто уехал давно вместе с распавшимся СССР, для тех, кто уехал недавно, и для русскоязычного мира в целом. Жесткие ограничения – военное давление, экономические санкции, информационная война – принуждают к эффективности, а эффективность возможна только при совместной работе всех социальных слоев. В каждом из них достаточно думающих людей, чтобы осознать: минимальный общий интерес – сохранение субъектности – совпадает. Все остальное мы разберем между собой сами.

Субъектность – не только вопрос государства как абстракции. Это важнейший вопрос для всех, кто живет и действует в стране: граждан, экономических агентов, институтов государственного управления.

Для граждан величие страны измеряется не громкостью лозунгов, а тем, ставит ли она своей целью реальную защиту интересов своих людей. Гражданином такой страны хочется быть не по привычке и не по безвыходности, а потому, что паспорт перестает быть просто документом и становится инструментом: за ним стоит государство, которое воспринимает защиту своих граждан, их прав и свобод не как жест доброй воли, а как обязанность. Люди голосуют ногами и жизненными стратегиями. Если у страны нет субъектности, она рано или поздно теряет тех, кто способен быть ее ресурсом, а не обузой.

Крупному бизнесу, ориентированному на международные операции, субъектность нужна не меньше. Можно усложнять структуры владения, расписывать договоры в самых изощренных юрисдикциях. Но в конечном счете защиту контрактов, инвестиций и сложных проектов обеспечивает не рынок, а конкретные государства. В мире, который складывается сейчас, эта простая истина становится только жестче.

Если крупный бизнес не американский и не китайский, но претендует на роль значимого игрока в глобальном сегменте, очевидные варианты неприятны. Один – стать проводником чужих интересов, поставляя ресурсы и рынки американским или китайским компаниям в обмен на их защиту. Другой – смириться с ролью локального игрока под постоянной угрозой внешних решений. Суверенная альтернатива – увязать свою стратегию со стратегией суверенного государства, которое само не хочет быть ничьим придатком и готово рассматривать крупный бизнес как часть собственной стратегической мощи.

В XXI веке субъектность государства имеет и прямое экономическое измерение – это способность создавать добавленную стоимость внутри своей юрисдикции и направлять ее на укрепление собственного суверенитета, а не чужого.

Государственным руководителям, способным и желающим проектировать будущее страны в интересах ее граждан, без субъектности просто нет места: исполнять чужие правила, написанные чужими в чужих интересах, означает работать в условиях постоянного и неустранимого ограничения.

Субъектная Россия – не идеал и не комфортный компромисс для всех. Это просто наименее деструктивный из реально доступных сценариев. Остальные – вариации чужой игры: поражение, бесконечная крепость, китайская орбита, хроническая неопределенность. В сценарии субъектности внутренняя дискуссия о том, какой быть России, неизбежна. Но этот разговор должен начаться после войны и идти внутри страны – а не на страницах зарубежного издания.

Внутри страны необходимость субъектности уже осознали не только те, кто осознавал это и прежде, – но и крупный бизнес, и другие общественные институты, и склонные к рефлексии граждане.

Внешним игрокам субъектная Россия тоже вдолгую выгодна – особенно если направление этой субъектности будет связано с созидательными целями, разделяемыми гражданами России. Такая Россия никогда не станет для внешних такой же понятной и близкой, как собственное общество. Но в мире, который складывается сейчас, предсказуемость часто важнее симпатии.

Возможно, впервые человеческая история вот-вот столкнется с законами физики – не потому, что человеческая боль уменьшилась, а потому, что уровень системной сложности теперь превышает способность старых исторических инстинктов управлять последствиями. Ядерное оружие, цифровые системы, финансовые сети, энергетические цепочки и искусственный интеллект сделали ошибку слишком быстрой, слишком дорогостоящей и слишком необратимой. Запас прочности, который прежде позволял цивилизациям самокорректироваться через длинные циклы ненависти и реваншизма, почти исчерпан.

У законов физики нет врагов – только переменные, ограничения, пороги устойчивости и точки разрушения. Они не спрашивают, чья эмоция громче. Они спрашивают, какая конструкция выдержит нагрузку.

Выбор проходит не между любовью к России и ненавистью к ней, наказанием и прощением, моральной ясностью и политическим цинизмом. Он проходит между двумя видами будущего: одним, в котором крупные державы снова учатся быть субъектами ответственности, – и другим, в котором каждая из них пытается превратить остальных в объекты управления. Второй путь уже привел нас к этой войне. Первый – единственный, при котором система остается достаточно устойчивой, чтобы выбрать что-то иное, чем следующую.

Нам надо пройти это опасное время ответственно, отойти от края пропасти – и потом начинать рефлексировать: как мы там оказались и как устроить мир иначе. Но это для следующего поколения. И что важно: в таких случаях вопрос «что делать» все же должен опережать вопрос «кто виноват». Роль нашего поколения – обеспечить, чтобы им было о чем говорить. Ведь несбывшееся действительно часто бывает куда важнее случившегося. 

Оригинал статьи опубликован в журнале The Economist 09.07.26