Максимилиан Потемкин 1. Эдгар По в свое время открыл мне эстетику мрачного мистицизма, когда сознание полностью срастается с повествованием и требуются невероятные усилия остатков твоей самости, чтобы не рухнуть в бесконечный «колодец» нестерпимого и невыносимого, почти запредельного ужаса. Но книгу закрыл – и спасен.
2. Леонид Соловьев с его повестью о Ходже Насреддине. Потрясающее слияние величия русского литературного языка и многовековой самобытности Большого Ближнего Востока, изображенного в самых мельчайших, буквально дословных, ощутимых пальцами деталях, характерах и событиях. Совершенно цельная книга, преисполненная глубинной, исконной доброты, мягкой, непоучающей мудрости и тончайшего, как паутинка, юмора. Лучшая и любимейшая книга в моей жизни, перечитанная раз двадцать, и это не предел. Там нет вообще ни одной лишней буквы.
3. Джером Сэлинджер, «Выше стропила, плотники». Тут не все однозначно. Чуждые мне персонажи, их проблемы, их быт. Но при прочтении одного из рассказов, входящих в повесть («Зуи»), со мной случился экзистенциальный прорыв. Долго объяснять. Это связано с Толстой Тетей. Но, прочитав ТЕ САМЫЕ строки, я вдруг вскочил и закричал в голос в вагоне метро. Час был поздний, годы были 90-е, люди были затюканные и ко всему равнодушные. Но впервые книга, а вернее, несколько строк произвели во мне внутренний взрыв. Вот как-то так.
Константин Ремчуков
комментарии(0)