К девяностолетию крестин литературной школы «Юго-Запад»

Группу «Юго-Запад» придумал Виктор Шкловский. Фото РИА Новости

В 1933 году Виктор Шкловский опубликовал в «Литературной газете» статью «Юго-Запад», где выделил особенную литературную школу выходцев с юга России, преимущественно из Одессы.

Шкловский называет участниками этой школы Эдуарда Багрицкого, Исаака Бабеля, Юрия Олешу, Валентина Катаева, Илью Ильфа и Евгения Петрова, Льва Славина.

Мы считаем, что к этой же плеяде можно с полным правом причислить и киевлян Михаила Булгакова и Константина Паустовского. По причинам, о которых будет сказано ниже.

Сам Шкловский в принципе не возражал против расширения географических рамок этой школы. Кончается его статья выпадами в сторону Льва Никулина (уроженца Житомира) и Ильи Сельвинского (уроженца Симферополя, из крымских евреев), из которых не вышло «настоящих русских левантинцев».

Предтечи и предшественники

Шкловский походя объявляет участников группы западниками. А среди их предтеч называет Александра Грина и Владимира Нарбута.

Владимир Нарбут – уроженец Черниговской губернии. Как и Олеша, он принадлежал к старому дворянскому роду литовского корня. Нарбут еще до революции входил в группу акмеистов, позднее стал советским функционером. Впрочем, к 1933 году Нарбут был уже в опале: его политические акции рухнули вслед за отстранением от высоких постов его покровителя Николая Бухарина. В творчестве Нарбута сильна украинская этнографическая струя. Юго-западники были к нему близки скорее в организационном, чем в творческом плане (хотя Катаев с удовольствием цитировал его стихи). Грин был из поляков (урожденный Гриневский). Книгами его восхищался Паустовский, в меньшей степени – Олеша и Багрицкий. На творчество других югороссов Грин не оказал существенного влияния.

Ранний генезис юго-западной школы Шкловский пытался отыскать в творчестве Гоголя (вполне резонно), а также Кукольника и Нарежного (по-моему, напрасно).

Вместо морали – ирония

Ядро группы составляли одесситы Бабель и Багрицкий, Катаев и Олеша, Ильф и Петров. Десятилетием раньше Шкловский писал о романе Федина «Города и годы» (1924), что в нем «все герои труппой гуляют из Германии к мордве». Ровно так же была устроена южнорусская школа: почти все ее участники постепенно переселялись из Одессы в Москву.

Югороссы не выпускали манифестов и коллективных сборников. В Одессе они входили в различные летучие сообщества. В Москве группировались вокруг газеты «Гудок», журнала «Тридцать дней», издательства «Земля и фабрика».

Кроме существенного сходства поэтики (фельетонный слог, едкий юмор, ирония вместо идеологии, южный колорит, западная ориентация, авантюрный сюжет), в этой среде были сильны земляческие связи. Хотя имели место и жесткие антагонизмы (Булгаков – Шкловский, Багрицкий – Катаев, позднее Олеша – Катаев).

После смерти соавтора Евгений Петров писал в набросках книги «Мой друг Ильф»: «Вместо морали – ирония. Она помогла преодолеть эту послереволюционную пустоту, когда неизвестно было, что хорошо и что плохо».

Семейные узы

При этом многие югороссы состояли в родстве или в свойстве.

Катаев и Петров – родные братья. Катаев был влюблен в сестру Олеши – Ванду, умершую в 1919-м, и в сестру Булгакова – Елену, киевскую гимназистку. Петров был женат на Валентине Грюнзайд, в которую когда-то был влюблен Олеша. Ей первоначально и была посвящена его сказка «Три толстяка». Позднее сказка была перепосвящена жене писателя, Ольге Густавовне Суок. Но многие комментаторы сходятся на том, что свое имя героиня сказки получила в честь ее сестры – Серафимы Густавовны, возлюбленной Олеши, позднее вышедшей замуж за Нарбута. Старшая из сестер, Лидия Густавовна, была замужем за Багрицким. После его смерти она хлопотала за арестованного мужа сестры – Нарбута. В итоге сама была арестована и вернулась из ссылки только в 1956-м. Серафима Суок-Нарбут тем временем успела выйти замуж за Николая Харджиева (искусствоведа и филолога, близкого к югороссам), а позднее за Виктора Шкловского.

Земляки и коллеги

Группа «Юго-Запад» никогда не была организационно оформлена. Но ядром ее можно считать железнодорожную газету «Гудок», где работали в 1920-х все перечисленные (исключая Багрицкого, но включая Булгакова, Паустовского и самого Шкловского).

Редакция «Гудка» в начале 1920-х находилась на улице Коммуны (Новой Басманной). Ильф и Петров застали ее уже во Дворце труда (Воспитательном доме) на Москворецкой набережной и описали в виде газеты «Станок» в Доме народов. Булгаков поступил в «Гудок» уже на улице Станкевича (Большой Чернышевский переулок).

А самым заядлым газетчиком в этой плеяде был Паустовский, который трудился в газете «Моряк» в Одессе, в газете «Маяк» в Батуме, в «Закавказском гудке» в Тифлисе, позднее в «Гудке» московском и в соседней газете моряков и речников «На вахте».

Позднее югороссы группировались вокруг журнала «Тридцать дней» и издательства «Земля и фабрика», входящих в издательскую «империю Нарбута».

Близки к этой школе были также одесситы и гудковцы Семен Гехт и Александр Козачинский. Ближе к периферии кружка, но непосредственно связаны с ним были Аделина Адалис, Сергей Бондарин, Вера Инбер, Марк Тарловский, Николай Харджиев, Зинаида Шишова. А также одесские стихотворцы Семен Кесельман и Анатолий Фиолетов.

Зато такие уроженцы или жители Одессы, как Корней Чуковский и Борис Житков, Семен Кирсанов и Лидия Гинзбург, Леонид Гроссман и Георгий Шенгели, к «Юго-Западу» никак не причастны. Как, впрочем, и киевляне Яков Голосовкер и Сигизмунд Кржижановский. Или еще один сотрудник «Гудка» Арсений Тарковский – уроженец Елисаветграда Херсонской губернии. Так что земляческие связи определяли далеко не все.

Югороссы и серапионы

Тему западной ориентации югороссов Шкловский из осторожности подробно не развивает. Между тем показательно, что почти изоморфные западнические школы возникли в проемах двух «окон в Европу»: в Петрограде и в Одессе. Это югороссы и петроградские «Серапионовы братья» (группа, у истоков которой также стоял Шкловский, один из их литературных наставников).

Среди «серапионов» убежденными западниками были Лев Лунц и Вениамин Каверин. Пристрастный интерес к Западу испытывали Константин Федин и Елизавета Полонская, в меньшей степени Михаил Зощенко. К Востоку уклонялся Всеволод Иванов, а Николай Тихонов, как двуглавый орел, поглядывал туда и сюда.

Ряды «юго-западников» еще более однородны: интерес к Востоку здесь испытывал лишь Константин Паустовский (если не учитывать библеизмы Бабеля и «евангелие от Булгакова»).

Юрий Щеглов писал об Ильфе и Петрове: «Соавторы не мыслят социалистического пути своей страны в изоляции от мирового научно-технического прогресса, от автомобилизма и небоскребов, от авиации, кино и спорта, от романтики изобретений и рекордов... Ориентация на динамичную цивилизацию Запада, типичная вообще для молодой литературы 20-х, особенно четко выражена у писателей-южан с их давней космополитической традицией, чью юность осеняли имена Блерио и Люмьера, Эдисона и Форда, Амундсена и Линдберга».

Вокруг Булгакова

Михаил Булгаков стоял в этой компании особняком. Он был старше большинства югороссов и держался старорежимных правил в отличие от «молодых советских дикарей». Но сходство фельетонных манер «Роковых яиц» и «Двенадцати стульев», «Золотого теленка» и «Мастера и Маргариты» сообщает больше, чем идеологические и этические расхождения.

Отношения Булгакова с Ильфом и Петровым были приязненными, если не приятельскими. Отношения с Паустовским – прохладно-доброжелательными (даром что оба учились когда-то в 1-й Киевской гимназии). Отношения с Катаевым и Олешей – сложными и запутанными.

Алексей Варламов пишет: одесситы вспоминали работу в «Гудке» с ностальгией, Булгаков относился к ней с отвращением. Но это картина упрощенная. Описывая 20-е годы, мемуаристы отмечают соперничество Олеши и Булгакова – главных остроумцев «Гудка». Редакция газеты в этот период отличалась студийно-кружковой атмосферой.

Булгаков не терпел пьяного амикошонства, а Катаев и Олеша им постоянно грешили. Но их попытки объясниться были формой апелляции к Булгакову как моральному арбитру.

В 1936 году Олеша бранит в печати премьеру булгаковского «Мольера». Но в 1938-м Елена Булгакова пишет в дневнике: Олеша звонит и просит у Михаила Афанасьевича совета. «Он расстроен нервно, к тому же у него несчастье... Знаю из газеты и рассказов: его пасынок выбросился из окна, разбился насмерть».

К Бабелю Булгаков относился скорее с раздражением. Между тем стоит сравнить «Белую гвардию» (1924) с «Конармией» (1926).

Бабель, по словам Шкловского, «говорит одним голосом о звездах и триппере». Что не совсем верно: просто регистры в отрывистой прозе Бабеля переключаются мгновенно. Булгаков в «Белой гвардии» также переходит от звезд к сифилису по-гоголевски внезапно. А в «Записках юного врача» звезды и сифилис сливаются в единый образ «звездной сыпи».

Вражда Булгакова со Шкловским (прототип Шполянского из «Белой гвардии») была застарелой – она тянулась еще с гетманского Киева.

И лишь с Багрицким у Булгакова отношений, кажется, не было никаких. Булгаков утверждал, что к стихам равнодушен (что не мешало ему писать о Пушкине и Мольере и приятельствовать с Ахматовой). Впрочем, в 1938-м Булгаков работал над чужими оперными либретто (Сергея Городецкого, потом Иосифа Прута) по «Думе про Опанаса». Притом что свою поэму в либретто Багрицкий вполне успешно превратил сам.

Олег Михайлов писал, что проза Булгакова создавалась «в прямой полемике с одесской школой». Зеев Бар-Селла и Майя Каганская, фиксируя пункты сходства «Мастера и Маргариты» с «Двенадцатью стульями» и «Золотым теленком», выдвигали провокационную версию, что все три романа писаны одной рукой.

На самом деле и полемика (порой на грани пародии), и перекрестные опыления имели место в рамках одной школы. В том же «Гудке» остроты, анекдоты и метафоры ходили по кругу, авторство их невозможно установить. Факторы общей питательной среды и единого творческого поля гораздо важнее для возникновения школы, чем манифесты и теории.

Одесса и Киев, суржик и мова

Шкловский не упоминает среди юго-западников ни Булгакова (в силу личной вражды), ни Паустовского (хотя тот был киевлянином по рождению и жил в Одессе в пору ее литературного расцвета). Вообще-то картина была несколько сложнее. Выпады в сторону Булгакова Шкловский позволял себе в 20-е годы (знаменитая заметка «Гамбургский счет» (1928): «В Гамбурге – Булгаков у ковра. Бабель – легковес. Горький – сомнителен (часто не в форме). Хлебников был чемпион»). Но в 1933-м упоминать лишний раз опального Булгакова в любом контексте было и неблагоразумно, и неблагородно. А литературная слава Паустовского только начиналась. Признание ему принесла повесть «Кара-Бугаз» (1932). К тому же ирония в творчестве Паустовского в ту пору умело замаскирована лирическо-романтическим пафосом. Можно сказать, что Паустовский вернулся в лоно «Юго-Запада» лишь в позднем автобиографическом пятикнижии «Повесть о жизни» (1946–1963).

Между тем само название статьи Шкловского имеет киевские корни. Она названа по первой книге Багрицкого «Юго-Запад» (1928). Но этот топоним был известен и ранее. Юго-Западным краем в Российской империи собирательно называли три губернии: Киевскую, Подольскую и Волынскую. В Киеве в начале XX века выходил журнал «Юго-западная неделя».

С Одессой в разное время были тесно связаны также Александр Куприн и Иван Бунин, Максимилиан Волошин и Алексей Толстой, Семен Юшкевич и Александр Федоров, фельетонисты Влас Дорошевич и Дон-Аминадо. А кладезь одесского говора первыми стали разрабатывать Юшкевич и Дорошевич. Но Шкловский либо не считает их наследие существенным для юго-западной школы, либо избегает упоминания писателей-эмигрантов. Впрочем, Грин и Нарбут в пору написания статьи также были в опале. Но Шкловский не побоялся их назвать, да еще в качестве корифеев-основоположников.

Немедленный резонанс и дальнее эхо

Критика восприняла статью Шкловского как покушение на единство советской литературы, предначертанное разгоном РАППа (1932) и подготовкой первого Съезда советских писателей (1934).

Иван Макарьев выступил в «Известиях» со статьей «О «западниках» и «почвенниках», где объявил деление советской литературы на школы порочным и вредным. Макарьева поддержали Всеволод Вишневский, Юрий Либединский, Владимир Киршон. А Иван Гронский, глава оргкомитета писательского съезда, назвал статью Шкловского «выступлением классового врага».

Ирония истории выразилась в том, что сомнительный Шкловский в итоге уцелел. Зато правоверный Киршон был расстрелян. Макарьев и Гронский отправились в лагеря и ссылку (причем Макарьев после освобождения покончил жизнь самоубийством). Не миновала опала и Либединского: он был исключен из партии за связь с троцкистами (но позднее восстановлен).

Статья Шкловского стала вехой в истории русской литературы и крестинами ярчайшего литературного явления. А доводы его оппонентов ныне благополучно забыты. Но в тот момент обвинение Гронского было тяжким. В апреле 1933-го в «Литгазете» появилась передовая статья «Усилить борьбу с формализмом», где позиция Шкловского объявлялась враждебной. Дискуссия о «Юго-Западе» переросла в кампанию против формализма, которая продолжалась целый год и перекинулась на другие фронты: кино, театр, музыку. Дальними отголосками ее можно считать установочные статьи «Сумбур вместо музыки» и «О художниках пачкунах», вышедшие в «Правде» в 1936-м.