И поднимаешь ворот

Нечто бесспорно швейное, фирмы «Зингер». Фото Евгения Лесина

Иосиф Бродский умер 28 января 1996 года. Энергия, поднявшая тирана, превращается в ностальгию, отдающую чудовищностью реальности:

Когда он входит, 

все они встают.

Одни – по службе, 

прочие – от счастья.

Движением ладони 

от запястья

он возвращает вечеру уют.

Он пьет свой кофе – 

лучший, чем тогда,

и ест рогалик, примостившись

 в кресле,

столь вкусный, что и мертвые

 «о да!»

воскликнули бы, 

если бы воскресли.

Бродский писал стихи философские, но тяготеющие к передаче реальности, как монотонности:

Среди бела дня начинает 

стремглав смеркаться, и

кучевое пальто норовит 

обернуться шубой

с неземного плеча. 

Под напором дождя акация

становится слишком шумной.

Не иголка, не нитка, 

но нечто бесспорно швейное,

фирмы Зингер почти 

с примесью ржавой лейки,

слышится в этом стрекоте; 

и герань обнажает шейные

позвонки белошвейки.

Все просто, как дождь в августе. Все сложно, как квантовая теория. Словарь Бродского интенсивен. Все – от иголок до полета ястреба – вписано в космос поэта. Италия разворачивается множеством подробностей:

Двери вдыхают воздух 

и выдыхают пар; но

ты не вернешься сюда, 

где, разбившись попарно,

населенье гуляет 

над обмелевшим Арно,

напоминая новых 

четвероногих. Двери

хлопают, на мостовую 

выходят звери.

Что-то вправду от леса 

имеется в атмосфере

этого города. Это – 

красивый город,

где в известном возрасте 

просто отводишь взор от

человека и поднимаешь ворот.

Рифмы Бродского возникают из пустоты, хаос обращается в космос. Давно, как мне кажется, уже никто не подражает Бродскому. Это бессмысленно и непродуктивно. Школы Бродского не возникло. Он остался одиноким странником-изгнанником, стяжавшим при жизни столько славы, сколько не удавалось никому из отечественных поэтов.

Сказать, что ты мертва?

Но ты жила лишь сутки.

Как много грусти в шутке

Творца! едва

могу произнести

«жила» – единство даты

рожденья и когда ты

в моей горсти

рассыпалась, меня

смущает вычесть

одно из двух количеств

в пределах дня.

Весь мир, как шутка Творца. Муха живет дольше бабочки, и полет ее иной:

Пока ты пела, 

осень наступила.

Лучина печку растопила.

Пока ты пела и летала,

похолодало.

Теперь ты медленно 

ползешь по глади

замызганной плиты, не глядя

туда, откуда ты взялась 

в апреле.

Теперь ты еле

передвигаешься.

Словесная изобретательность Бродского избыточна. Он играет деталями:

Как старомодны твои крылья,

 лапки!

В них чудится вуаль прабабки,

смешавшаяся с позавчерашней

французской башней –

– век номер девятнадцать,

 словом.

Бабочка порхает. И мухи – сейчас не будет. Казалось бы, подумаешь – трагедия. Но стихи трагичны.

Бродский играл с читательским вниманием, требовал предельной концентрации оного. Твердая вещь литературы надежней всего:

И вокруг твердой вещи 

чужие ей

встали кодлом, базаря 

«Ржавей живей»

и «Даешь песок, чтобы в гроб

 хромать,

если ты из кости или камня,

 мать».

Бродский любил жаргон, полагая, что тот придает особый колорит. Бродский любил жаргон, как Вийон.

Отвечала вещь, на слова скупа:

«Не замай меня, лишних 

дней толпа!

Гнуть свинцовый дрын 

или кровли жесть –

не рукой под черную юбку 

лезть.

И финал:

А тот камень-кость, 

гвоздь моей красы –

он скучает по вам с мезозоя,

 псы:

от него в веках борозда 

длинней,

чем у вас с вечной жизнью 

с кадилом в ней».

Маньеризм оживает с новой силой в большом стихотворении (или небольшой поэме) Бродского «Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова»:

Взбаламутивший море

ветер рвется как ругань 

с расквашенных губ

в глубь холодной державы,

заурядное до-ре-

ми-фа-соль-ля-си-до извлекая 

из каменных труб.

Не-царевны-не-жабы

припадают к земле,

и сверкает звезды оловянная

 гривна.

И подобье лица

растекается в черном стекле,

как пощечина ливня.

Речь идет о человеке, ощущающем себя призраком. Призрачность, однако, проявляется конкретикой:

Здравствуй, Томас. То – мой

призрак, бросивший тело 

в гостинице где-то

за морями, гребя

против северных туч, 

поспешает домой,

вырываясь из Нового Света,

и тревожит тебя.

Идеальный мир космического одиночества показан Бродским в стихотворении «Развивая Платона». Феерия «Представления» выстраивает глобальную пародию на советский мир со всеми его штампами, глупостями и жестокостями.

Корпус поэзии Бродского слишком весом. Даже ниспровергатели поэта вынуждены использовать только великие имена.

У Бродского много существительных. Все должно быть вещно, плотно, конкретно.

Мокрая кóновязь пристани. 

Понурая ездовая

машет в сумерках гривой, 

сопротивляясь сну.

Скрипичные грифы гóндол 

покачиваются, издавая

вразнобой тишину.

Чем доверчивей мавр, тем 

чернее от слов бумага,

и рука, дотянуться 

до горлышка коротка,

прижимает к лицу кружева 

смятого в пальцах Яго

каменного платка.

Бродский видит Венецию, как живописец. Так мог бы увидеть и кинематографист. Смерть в этом городе отдает зимним колоритом и несколько абсурдной логикой: обидно умирать среди такой красоты. Но ничего не поделаешь: фильм снят.

Бродский снимает свою Венецию:

О, девятнадцатый век! 

Тоска по востоку! Поза 

изгнанника на скале! 

И, как лейкоцит в крови,

луна в твореньях певцов, 

сгоравших от туберкулеза,

писавших, что – от любви.

Впрочем, умирание от одного не исключает смерти от другого.

За золотой чешуей всплывших в канале окон –

масло в бронзовых рамах, 

угол рояля, вещь.

Вот что прячут внутри, 

штору задернув, окунь!

жаброй хлопая, лещ!

Рыбы-люди, рыбная республика, восторг и наблюдение:

Как здесь били хвостом! 

Как здесь лещами вúлись!

Как, вертясь, нерестясь, 

шли косяком в овал

зеркала! В епанче белый 

глубокий вырез

как волновал!

Как сирокко – лагуну. 

Как посреди панели

здесь превращались юбки 

и панталоны в щи!

Где они все теперь – эти маски,

 полишинели,

перевертни, плащи?

И правда, где? Отчасти в нас, в нашей памяти, в архивах Клио.

Стынет кофе. Плещет лагуна,

 сотней

мелких бликов тусклый зрачок казня

за стремленье запомнить 

пейзаж, способный

обойтись без меня.

Пейзаж, конечно, обойдется, но русская поэзия – нет.