Мой главный герой – время

Сердце позволяет поэту мыслить, чувствовать и создавать. Фото Vecteezy

В Осетии в конце прошлого года был представлен сборник стихотворений Шамиля Джикаева, которому 25 февраля исполнилось бы 86 лет. Герой интервью выступил в двух ролях – переводчика и редактора-составителя книги. Об искусстве перевода, литературном процессе Екатеринбурга, законах и обычаях времени и оптимистичном взгляде на жизнь с Андреем РАСТОРГУЕВЫМ побеседовал Юрий ТАТАРЕНКО.

– Андрей Петрович, как давно переводите?

– Более 30 лет. Когда я жил и работал в Республике Коми, в Сыктывкаре, неожиданно народный поэт Коми и ученый-литературовед Альберт Ванеев предложил перевести несколько его стихов, потом – несколько сонетов. А еще позже оказалось, что он ищет нового переводчика для своей книжки «Северные сонеты». Начавшая заниматься ею поэтесса Лариса Никольская в 1992 году скончалась. Кроме того, с распадом СССР фактически скончалась и советская система художественного перевода.

Это был мой первый переводческий проект. По его завершении Ванеев тут же снабдил меня первой порцией подстрочников для следующей книги – «Волны». Однако вскоре после выхода «Северных сонетов» по-русски он, к тому времени ставший народным поэтом республики, тоже ушел. Так что работу с его стихами я закончил в 2013 году, когда в Сыктывкаре увидела свет его «Лебединая дудка». В нее вошли мои переводы стихов из «Волн» и ряда более ранних, в том числе хрестоматийных, которые я решил перевести заново – на мой взгляд, ближе к оригиналу.

Параллельно появился опыт перевода с карельского – стихов народного поэта Карелии Александра Волкова, вепсского – тоже финно-угорские языки. Были пробы с английского, есть некоторый корпус переложений с немецкого. Некоторое время работал с Наирой Симонян, которая живет в Сургуте и пишет по-армянски. Год назад закончил переводить с французского небольшую поэтическую книжку актера и драматурга Ролана Дюбийяра.

Резко расширился этот перечень благодаря участию в конкурсе, который проводился в 2021 году в Астрахани. Участникам были предложены подстрочники стихотворений 16 поэтов – на выбор, а я размахнулся и перевел всю подборку. Теперь вдобавок к названным есть образцы моих переводов с аварского, азербайджанского, табасаранского, грузинского, чеченского, туркменского, казахского, калмыцкого, татарского, чувашского, ногайского, монгольского, лезгинского и ингушского языков. В 2024 году принял участие в создании сборника современной поэзии России и Латинской Америки «Солнечный ветер» – добавляем испанский. А также – украинский, белорусский, башкирский.

Отнюдь не полиглот – более свободно ориентируюсь в немецком, а в остальных случаях работаю с подстрочником, вживаюсь в него и, стремясь сохранять мысли, образы и по возможности форму оригинала, перелагаю по-русски. Насколько мне это удается, судить автору и двуязычному читателю.

– Чем характеризуется литературная жизнь в Екатеринбурге? Какова роль в литпроцессе отделения Союза писателей России и журнала «Урал»? Есть ли другие интересные институции?

– Литературная жизнь Екатеринбурга, как мне представляется, уже довольно давно разошлась по разным «квартирам». Поэты, прозаики и драматурги, скажем так, стоящие на собственных ногах, работают самостоятельно, встраиваясь в общероссийские сетевые сообщества. Есть три-четыре в разной степени успешные попытки «мэтров» вести авторские литературные школы, курсы и клубы. Некоторые относительно молодые и начинающие авторы держатся особняком, пытаясь организовать собственные «тусовки».

С разной степенью активности и успеха действуют региональные ячейки двух «официальных» наследников СП СССР – Союза писателей России (СПР) и Союза российских писателей (СРП). Каких-либо реальных глубоких противоречий между ними – ни во взглядах на общество, ни в отношении к литературе – лично я не вижу. Но объявленная недавно консолидация двух союзов в один в Екатеринбурге пока не просматривается – мешают некоторые застарелые противоречия и конфликты. Хотя многие члены двух организаций общаются и сотрудничают друг с другом без всяких проблем, да и вообще дружат.

Журнал «Урал», многие сотрудники которого во главе с главным редактором входят в СПР, также давно наособицу. Как еще один центр литературной жизни действует областная публичная библиотека имени Белинского, которая организует конкурс критиков на соискание премии «Неистовый Виссарион». Традиционная премия имени Павла Бажова, проводимая СПР, некоторое время назад получила статус Национальной – и сразу же стала недосягаемой для ряда уральских авторов, что и вызвало у них некоторое недовольство. Несколько отдалилась от родного Екатеринбурга, по ощущению, и детлитовская премия имени Владислава Крапивина. В таком многоцентрии и живем...

– Какие события и ощущения рифмуются в вашей жизни?

– Рифма событий и ощущений – метафора, очень богатая на интерпретации. Возможно, вы имеете в виду их перекличку, спрашиваете, что из событий во мне откликается,порождает эмоции. И добавлю – мысли: хотя мне и напоминают периодически, что поэзия должна быть глуповата, мне интересны умные авторы и стихи.

По собственному ощущению, вообще мой главный герой – время, которое воплощается и одушевляется нами. И наше собственное – в пределах отпущенной нам жизни. И время вообще, которое проявляет в этой жизни свои законы и обычаи. Когда в том или ином событии вижу и ощущаю такие проявления – тогда цепляет…

– Талантлив тот, кто мало себя редактирует?

– Ни в коем случае. Написал – отложи, потом вернись к тексту на свежую голову. Наверняка увидишь, что нуждается в улучшении. А то и вовсе перечеркнешь и выбросишь. Правда, грешен – в последнее время следую этому незыблемому правилу не всегда. То ли свойственная нынешним соцсетям спешка сказывается, то ли руку набил, что чревато самоповторами. В общем, самому расслабляться тоже не след...

– Поэт смотрит в окно, а пишет о вечном. Нет ли тут противоречия?

– Безусловно, вечность можно видеть и в окне, особенно при известной оптической и душевной зоркости. Однако окно – это все-таки деталь замкнутого пространства, постоянно держать его открытым в нашем климате не станешь. И ограничивать поэзию натурфилософией вряд ли стоит. Мироздание, на мой взгляд, гораздо шире и многообразнее. Так что если поэт не инвалид, лучше выйти на улицу.

– У Григория Князева сердце – орган слуха, у Сент-Экзюпери – орган зрения. А у вас?

– Принято, конечно, считать его органом чувств, и противоречить этой традиции не собираюсь. Но если точно и по жизни, то у меня в семье два предыдущих поколения – врачи. И хотя мы с братом традицию прервали, все-таки, положа руку на сердце, отношусь к этому органу как к одной из ключевых частей организма, благодаря которому могу мыслить, чувствовать и создавать.

– Какая житейская мудрость открылась вам далеко не сразу?

– Что самоотверженная преданность какому-либо призванию, в том числе литературе, не может оправдать недостатка внимания к собственным детям.

– Кого считаете своими учителями в литературе? Как набивали первые шишки на поприще стихосложения и перевода? Что можете посоветовать молодым коллегам по цеху?

– С первыми стихотворными опытами и за первыми шишками я в свое время пришел в литературное объединение при газете «Магнитогорский рабочий». Руководила им Нина Кондратковская, которая и стала моим первым литературным наставником. Первые переводческие опыты относятся ко времени учебы на журфаке Уральского госуниверситета в Свердловске – это были тексты песен, в основном с немецкого. Собственное стихотворчество в этот период как-то приостановилось и вернулось только в Сыктывкаре, куда уехал после выпуска. Там нас пестовала Надежда Мирошниченко.

Плюс, конечно, самообразование, когда, чувствуя нехватку знаний и культуры, налегал на книги историков и поэтов. То же самое могу предложить и молодым. А то неловко бывает ощущать на каком-нибудь из семинаров, что для некоторых из коллег русская поэзия начинается, к примеру, исключительно с Бродского...

– От некоторых строк – стойкое апокалиптическое ощущение. Лирик Расторгуев остро переживает хрупкость мироздания. Сколько времени разделяют стихи с финалами: «Пока щедры на мякоть / Черешня и лоза» и «Кому достанется срывать / Плоды с обугленных черешен?» Что вам помогает обрести оптимизм? Ведь поэзия – обращение к потомкам, а к ним пессимисты не обращаются...

– А я вполне себе оптимист. Сколько уже раз зима все снегом накрывала – миллионы. Из них уже шестьдесят раз при мне. Однако снова приходит, наступает весна, и все повторяется сначала.

Но оптимист я печальный. По банальной, в общем-то, причине. Ибо зима все-таки приходит. И люди периодически из кожи вон лезут, стараясь уничтожить то, что сами же строили... Именно об этом процитированные вами строчки.

Про черешню и лозу – это о конечности собственного присутствия в этом мире. А про обугленные черешни – о том, что происходит сегодня и что может вытечь из этого в не такой уж далекой перспективе. Так что хорошо помню строчку Владимира Маяковского: «Для веселья планета наша мало оборудована...» И немало дивился популярному до недавних пор девизу be positive – мол, однова живем.

Но все-таки – оптимист. Ибо есть вещи, ради которых стоит жить и получать от этого не удовольствие, но радость и ощущение смысла своего присутствия в этом мире.

– Как вам кажется, почему среди поэтов крайне мало кандидатов исторических наук?

– Так много и не надо, наверное. У меня это часть иной, «мирской» жизни, нелитературной. Хотя, возможно, пора перестать разделять эти два потока. Пожалуй, это две стороны одной медали, попытка состояться в едином целом. 

– О чем мечтает поэт и переводчик Андрей Расторгуев?

– О разговоре по душам с далеко разъехавшимися детьми, о понимании с их стороны – как, наверное, и они хотят моего. О мире и любви, если не на целом свете, то в оставшейся части семьи. И о возможности создать еще что-то достойное, чтобы на это хватило времени, мыслей, души и здоровья.