Не взгляну, не отвечу

Арсения Несмелова, вероятно, ждало бы посмертное забвение, если бы его стихи и прозу не собрал по сусекам довоенных эмигрантских изданий библиофил и литературо­вед Эммануил Штейн (он был, кстати, пресс-атташе гроссмей­стера Корчного во время его нашумевшего матча с Карповым) и издал в начале 90-х прошлого века. Потом Штейн умер, но ему, я считаю, принадлежит пальма первенства от­крытия забытого русского писателя из Харбина, куда того за­несло после революции. Не всегда, но в данном случае поэзия совершенно неот­делима от биографии. И не только в связи с очевидной идео­логизацией стиха – недаром, кстати, Несмелов был в таком восторге от Маяковского, с которым они, конечно же, идейные антагонисты. Но ничто так не сходится, как крайности. У Несмелова есть сугубо автобиографическое стихотворение «Переходя границу», где величие русского языка определено двумя именами – Тютчевым и Маяковским. Стих обоих был часто политизирован, недаром Несмелов берет их в свои учи­теля:

Пусть дней немало 

вместе пройдено,

Но, вот, – не нужен я и чужд,

Ведь вы же женщина – 

о, Родина! –

И, следовательно, к чему ж

Все то, что сердцем 

в злобе брошено,

Что высказано сгоряча:

Мы расстаемся по-хорошему,

Чтоб никогда не докучать

Друг другу больше. 

Все, что нажито,

Оставлю вам, долги простив, –

Вам эти пастбища и пажити,

А мне просторы и пути,

Да ваш язык. Не знаю лучшего

Для сквернословий и молитв,

Он, изумительный, – 

от Тютчева

До Маяковского – велик.

Но комплименты здесь 

уместны ли, –

Лишь вежливость, 

лишь холодок

Усмешки, – выдержка чудесная

Вот этих выверенных строк.

Иду. Над порослью – вечернее

Пустое небо цвета льда.

И, вот, со вздохом облегчения:

«Прощайте, знаю – навсегда!»

Вот уж, как говорится, никогда не зарекайся: Арсений Не­смелов был арестован в Харбине, возвра­щен в Россию и умер в конце 1945 года. Однако два десятилетия его дальневосточного, а по­том китайского изгнания оказались весьма плодотворными – он выпустил с дюжину книжек стихов и прозы и обратил на себя внимание литературной диаспоры, несмотря на ее тогдашний евроцентризм и предубеждения против «провинциальных» э­мигрантских литераторов, то есть живущих не в Европе: «В за­рубежной русской литературе Париж считается столицей, а про­винцией – весь остальной мир», – писал Михаил Осоргин в 1935 году в самой популярной тогда эмигрантской газете «По­следние новости». Это к тому, что харбинскому литератору надо было обладать достаточно сильным дарованием, чтобы быть за­меченным и не быть с ходу отвергнутым литературными мэтрами русской диаспоры. Больше того, его ценили такие поэты, как Пастернак, Цветаева, Асеев, Леонид Мартынов.

Конечно, расцвету его таланта в немалой степени способ­ствовал сам город Харбин, который не без основания считали русским – русскоязычное землячество там и в самом деле было обширным и влиятельным. Именно в Харбине вышел в 1931 году сборник Арсения Несмелова «Без России» – самый сильный у него. Он окрашен не ностальгически, а скорее некрологически: Россию Несмелов вспоминает «лишь литературно» и почти без печали:

Уже печаль, и та едва живет,

Отчалил в синь 

ее безмолвный облак,

И от страны, меня отвергшей, 

вот –

Один пустой литературный

 облик.

Арсений Несмелов был слишком деятельным, активным человеком, чтобы предаваться ностальгии и печали.

Что же касается некрологических настроений зрелого, еще не впавшего в идеологическую ересь Несмелова, то они связаны с его биографией. Участник Гражданской войны – само собой, на стороне белых, отступавший с арми­ей Колчака аж до Владивостока и успевший издать в буферной Дальневосточной республике, несмотря на ее краткосрочность, три поэтических сборника, Арсений Несмелов воспринимал жизнь как череду утрат, и из его стихов можно составить коллективную эпитафию боевым товарищам, родным и близким: «... это память выводит меня из склепа расстрелянных десяти­летий», – пишет Несмелов с присущим ему метафорическим пафосом.

В конце концов, ему ничего не оставалось, как загодя сочи­нить эпитафию самому себе заживо, потому что с ушедшими он себя чувствовал лучше, чем с оставшимися, мертвые ему были ближе, чем живые:

И вот, – непрерывность. 

Связую звено со звеном,

Усилием воли сближаю 

отрезок с отрезком.

Под лампой зеленой, 

за этим зеленым столом

Рассказы о смерти мне 

кажутся вымыслом детским!

Умершего встретят друзья 

и меня. На коне

Их памяти робкой пропляшет

 последняя встреча...

«Несмелов, поэт!» 

Или девочка крикнет: «Отец!»

Лица не подняв, проплыву. 

Не взгляну. Не отвечу.