Сироты используют один шанс из тысячи / / Независимая газета

"Золотое крыльцо", на котором персонажи пересказывают на свой лад историю последних лет Российской империи

Яков Шехтер. Царь, царевич,
сапожник, бунтарь. – М.:
Азбука, 2025. – 464 c.
(Имена. Российская проза)

Шехтер начинает роман с того, что ему хорошо известно, – местечка Бирзулы и ее обитателей, вернее, с главного обитателя – мальчика-сироты Гирша, за которым пристально следит в хедере меламед. Учитель помнит: отвлечешься на мгновение – и судьба будет иной. А потом не так-то просто вернуться в точку, где впервые была нарушена связь со Всевышним. Тут Шехтер как рыба в воде – такое впечатление, что он в очередной раз пересказывает хасидские истории, выбрав одну из них в качестве поучительного урока: «Гирш точно знал: как только он сможет – уедет из Бирзулы. Провести жизнь, уткнувшись в книгу, представлялось ему самым большим наказанием. Поэтому ему нечего было сказать меламеду».

И вот Гирш тачает сапоги. Монетки впрок откладывает – мечтает о большом городе. Правда, он испытывает влечение к Тирце, но прекрасно при этом понимает: если останется в Бирзуле, женится на Тирце – не выберется отсюда никогда. «Тирца будет вести хозяйство и рожать детей, время потечет, разграфленное субботами на ровные столбики недель, месяцев, лет». Да и голос свыше подсказал Гиршу остерегаться дочери сапожника: иное счастье ждет Гирша, для иных дел готовит его Господь. Неспроста же Он позволил Гиршу воскресить сапоги урядника. Гирш, выросший без родителей, мудр мудростью всех сирот, знает, что благородство риска – привилегия богатых и удачливых людей, а сироты через три ступеньки не прыгают: сироты используют один-единственный шанс из тысячи. Таким шансом для Гирша становится слово «караим». Гирш набирается храбрости предложить взятку самому уряднику за одно маленькое дельце – небольшое исправление в документе. Теперь Гирш караим, все пути-дороги ему открыты. И он, не теряя времени на философские отводы и разные экзистенции, тут же мчится в Москву. В поезде созидает свое будущее: «В Бога я верю, – думал Гирш. – Но не в запреты. Если будет кошерная еда – хорошо. Не будет – стану есть некошерную. Если получится отдыхать в субботу – буду отдыхать. Не получится – стану работать. В синагогу – ни шагу. Там сразу пристанут с расспросами. И откуда приехал еврей? А где твои родные? И чем ты собираешься заниматься в Москве?»

Москва, Москва!..

Хоть у Гирша душа нерусская и сердце тоже, но и в нем столько вдруг отозвалось при слове «Москва»! Столько путей он разом прозрел, столькими возможностями автор его снабдил из московских закромов 1905 года. Но как бы то ни было, а пейсы нашему герою состричь не мешало бы. А о них-то Гирш случайно позабыл. Хотя что в мире случайно, а что нет – пусть решают раввины-мудрецы. А у Гирша нашего жизнь в Москве – ну, чисто по причинно-следственным связям – пошла. С английского языка. Потому как, хоть Москва в империи Российской второй столицей значилась, не все в ее чайных лавках на аглицком наречии говорили. Для многих язык этот поперек жизни стоял. А у Гирша – как раз напротив. Увлечение такое имелось. И тоже, видимо, далеко неспроста. Читатель едва поспевает за способностью Гирша легко принимать судьбоносные решения. Только приехал Гирш в Москву – а он уже Григорий Херсонский, служит в чайной лавке приказчиком, следит внимательно, чтобы правильный чай прибывал, а не тот, что никто не заказывал, а он как бы сам по себе прибыл.

Мало того что Григорию нашему Херсонскому с работой небывало свезло, так ему еще и Дашеньку, дочь хозяина лавки, свыше послали: «Поболтав, Даша начинала переводить надписи на этикетках и сопроводительные письма. Случалось, что вместо заказанного товара присылали другой, сходного вида, и такая замена обязательно сопровождалась письмом. Английский Даша не знала совсем, а большинство писем были как раз на этом языке. Знания Гирша хорошо дополняли ее французский и немецкий, поэтому она часто прибегала к его помощи».

Словом, жизнь после Бирзулы как в сказке пошла у нашего Григория Херсонского. А время в сказке, все знают, летит что паровоз на всех парах. А когда одна сказка – быть и второй, и третьей. И вот уже Гиршу мало Григория Херсонского – он примеряется к образу Павла Хвалынского, студента Московского университета, друга той самой Дашеньки. Не успел Гирш – он же Григорий Херсонский, он же Павел Хвалынский – оказаться в Московском университете, что на Моховой, проявить любовь к английскому языку, как оказался в боевой бригаде эсеров, запоминая пароли и явки. И в декабре уже был он на баррикадах. Год на «золотом крыльце», конечно же, 1905-й. Время бомбометателей. Подвалы, черные ходы, обучение стрельбе из самозарядного браунинга, Даша в Матросской Тишине…

Читателю суждено пройти вместе с героями этого романа через немыслимые перипетии, прежде чем за неделю до Пурима пароход из Стамбула доставит в Яффо семью Херсонских. А через три дня Гирш снимет будку на улице Бустрос, в торговом сердце нового Яффо, и повесит по совету жены вывеску: «Сапожный мастер из одесского «Пассажа». Ремонт и изготовление лучшей обуви».

Роман «Царь, царевич, сапожник, бунтарь» – «золотое крыльцо», на котором персонажи Шехтера пересказывают на свой лад историю последних лет Российской империи. Нам, следящим за этим пересказом, остается только не забывать, что смысл любой давней истории сокрыт в настоящем.