Подскок – и в небо!

Арктика – ледяной край России. Александр Борисов. В области вечного льда. (Лето). 1897. ГТГ

Одно из счастий моей жизни – встречи с Виктором Борисовичем Шкловским в его жилище, знаменитом писательском доме в Лаврушинском переулке. Я слушал его и видел, как из напряжения лба, губ, сосредоточенности взгляда рождаются мысли, волшебно облаченные в ясные, крепкие, простые слова. Никогда больше я не видел так зримо сам процесс мышления. «Есть разные игры. Есть скучная игра, в которую играют пенсионеры во дворе, – домино: «два» ставят к «двум», «пусто» к «пусто». Игра легкая, но односмысленная, в ней нет гениального хода конем, как в шахматах. Шахматы – игра не фигур, а смыслов, стратегий, тысяч возможностей, когда-то и где-то испробованных. Надо исследовать следы доступа, подступы к новым возможностям. Труд писателя – тоже игра. Когда вы решите писать для народа, помните: вам нужно писать для себя, вы тоже народ. Писать для себя очень трудно. И надо знать: писать каждый раз надо заново. А если вы станете писать одно и то же, вы проиграете свой талант в домино», – так говорил мне Виктор Шкловский. Но есть и другая древняя игра: кости. Три кубика встряхивают в костяном стаканчике, считают, сколько очков выпало. Писатель только и делает, что играет в слова, бросает слова на бумагу. То, что вы сейчас прочитаете – три маленькие истории – тоже игра в кости.

Командир

Иду по городу. Кажется, это Минск. Останавливаюсь на переходе, жду, когда загорится зеленый.

С другой стороны улицы мужчина кричит мне:

– Командир, ты чего смеешься?

– Хочу узнать, не разучился ли я пить неразбавленный спирт!

– Ну и как?

Высоко поднимаю кулак с оттопыренным большим пальцем.

Почему мужчина назвал меня командиром? В войну я был в партизанском отряде сапером, минером, подрывником, а Даня – пацаном и очень толковым разведчиком. Вот и встретились.

Самолет

Полярная ночь. Арктика. Ледяной край России. Поселок зимовщиков. Все ждут самолет с Большой земли. Увезет он, как Ноев ковчег, отставников, отпускников (отпуск – полгода), больных, беременную повариху Лизу, огромную клетку с уникальным белым медведем (в него вживлены датчики, его постоянно наблюдают со спутников зоологи многих стран), подросших детей в интернат...

Словно на митинге сгрудились все у взлетной полосы, прорубленной во льдах, ослепительно зеленой на солнце, как малахит. Под ней глубина океанская, бездна в три километра. Стальные ножи японских бульдозеров неделю кромсали двухметровые пласты льда.

Где мужчины, где женщины – не разберешь. В малахаях, кухлянках, в оленьих шкурах, в песцах, росомахах, торбазах, унтах, огромных песцовых шапках, многие в американских оранжевых пуховиках.

Уже слышен гул в небе.

Запрокинули головы: «Летит! Летит!»

Тяжелый военно-транспортный Ан-22, выпустив шасси, страшно загрохотал, будто спятившая стиральная машина, скачущая по стиральной доске.

Все замерли.

– Господи!

Машина выправилась, тяжело замерла.

– У-р-р-р-а!

Встречавшие разошлись кто куда.

Пока разгрузка, доклады в Москву, комендант поселка (бывший подводник, капитан 2-го ранга) и командир Ан-22 сидят в тесной жаркой каптерке (любимое местечко коменданта, его лежбище), оба в тяжелых водолазных свитерах, домашних тапочках. Вместо столика позвонок кита. Миска со строганиной, черный чай с толстыми кружками лимона, спирт со сгущенкой. Обоим лет по пятьдесят, похожи как братья, суровые, крепкие. Вся жизнь отдана северáм. Семьи давно живут в Крыму, в Москве, в Питере (в кооперативных домах полярников – все-таки в соседях свои, а не чужие). Молчат. Вроде каждый не знает, с чего начать. Дымят трубками.

– Николай Егорыч, ты чего наворотил?! Я уже с жизнью простился! Это ж братская могила, а не полоса!

– Да мы делали все нормально. Передали в Москву метеоданные, толщину льда, припая... Все, как всегда. Нам – добро! Не пойму, что вышло?

– Сволочи!

Кто? Полярный НИИ, он же «почтовый ящик»? Главсевморпуть? Айтишники? Железяки на чипах?

В следующее воскресенье опять сгрудился весь поселок.

И самая большая на свете птица начинает разбег. Все, как на молитве, шапки долой. Самолет грузно бежит по прозрачному малахиту – быстрее, еще быстрее, дымят шасси... Подскок – и в небо!

– У-р-р-р-а!

И кажется, весь мир вместе с поселочком, все миллиарды землян замерли.

– У-р-р-р-а!

Сон о победе

...Как фантастический полет Боба Бимона на XIX Олимпиаде в Мехико (1968) – на 8 метров 90 сантиметров, превысивший прежний мировой рекорд Ральфа Бостона на 55 см. Журналисты назвали это прыжком в XXI век.

И вакцина Петра Колкера «СК-99» стала фантастическим достижением. Жаль, что профессор не дожил всего неделю до дня испытания лекарства. Но он успел получить золотую медаль Гиппократа, золотую медаль Пуркине и золотую медаль Пастера. Все их он продал, чтобы спасти от страшных болезней трех больных детей.

Раковый корпус. Палата 511. Я – больной, но почему-то постоянно вижу друзей: Юру Григоряна и Лёню Бежина. И много посторонних: врачи, журналисты, чиновники от медицины, телевидение, софиты, камеры. Решается: кто станет первым человеком в мире, которому введут чудо-вакцину, созданную нашими учеными в лаборатории профессора Колкера в Томске. Препарат обещает полное излечивание злокачественных опухолей и вызванных химиотерапией серьезных новых заболеваний – рак бьет непредсказуемо и коварно во все органы человека. В моей палате в Боткинской, когда лежал с кровоизлиянием в глаз, я видел таких больных.

Претендентов на уникальную вакцину много, даже из других стран. Но я оказался избранником! Мне ее ввели. Треск камеры, щелчки фотоаппаратов, блицы. Только красную ленточку не перерезали и гимн России не грянул.

После пункции велено ходить всю ночь, не останавливаясь, чтобы вакцина усвоилась.

Друзья болеют за меня:

– Вардванчик, ты как?

А я хожу и кому-то диктую:

– Прошел столько-то километров, чувствую себя хорошо. Можете смело писать, что первым испытателем самого дерзкого препарата, уже номинированного на Нобелевскую премию, стал россиянин писатель Вардван Варжапетян.

И без перехода говорю:

– Друзья, не волнуйтесь, мы же сегодня встречаемся есть плов у Юры, а сегодня уже наступило, еще час назад. Юра, ты положил в свой плов по-бухарски горох? А желтую морковь? А курдючный жир? Лёня, Юра, обнимаю! Пока!

В чем риск эксперимента?

Больной полностью исцелится или не доживет до утра (даже если ему обещали 10 лет жизни).

Этот сон – еще один взрыв загнанных в подсознание тщеславия и гордыни: на спор пройти 70 шагов с двумя мешками пшеницы (200 кг) на плечах; обойти за сутки вокруг Москвы (100 км); съесть за раз четыре банки сгущенки; выпить пол-литра водки из блюдечка (девять по счету их было). Идиот! Одно утешение, что незаконченный.