Вячеслав Харченко
Всюду жизнь, всюду мир, всюду свет... Фото Евгения Никитина
Тихое созерцание лирического героя поэзии Евгении Джен Барановой не дает покоя ни автору, ни читателю. То, что может кануть в небытие, фиксируется внутренним зрением – именно внутренним, потому что это зрение настроено на восприятие не деталей действительности, а тех чувств, которые возникают у наблюдателя при разглядывании этих деталей.
Все бури современности уходят на второй план, потому что рассматривание тончайшей ткани бытия здесь возведено в религиозный культ, где божество скрывается в травинках и пылинках, складках и переулках, то есть где-то между, промеж, между чем-то.
я тень твоя я тьма твоя
я тмин
на ржавом теле молодого поля
В этой мировоззренческой правде нет установок на уходящий в небо прорыв, а есть тихая светлая грусть, будто автор самостоятельно (именно самостоятельно, не книжно) дошел до какой-то еле заметной пунктирной черты принятия мира, и ему уже абсолютно безразлично, что на самом деле происходит в этом мире. Потому что он знает: внешняя действительность и внутренняя музыка по своей сути едины.
Есть внутренняя музыка – есть мир. Нет внутренней музыки – нет мира. Есть я – есть мир. Нет меня – нет мира. Это как встать рано утром, надеть любимый плащ и любимые ботинки, закинуть в рюкзачок бутылку негазированной воды и пару бутербродов с сыром и пойти бродить. Но лирический герой тут бродит не в горах, не в степях. Его степи, его горы, его море – это тихие улочки. Хотя, может, и горы, хотя, может, и степи, а может, и его внутренний мир. Иногда кажется, что лирическому герою Барановой все равно, где бродить. Созерцателю все равно, что созерцать: всюду жизнь, всюду мир, всюду свет. Да и бродит ли он? Может, это скитание.
Там, где кончается собор
и начинается парковка,
я прикасалась рукавом,
точнее, драповым
предплечьем, –
смотрели женщины в платках,
как шевелит твою ветровку
Москвы садовое пальто,
брусчатый мел Замоскворечья.
И запах луковых церквей...
|
|
Евгения Джен Баранова. Невинно и неотвратимо.– М.: Формаслов, 2026. – 114 c. |
Когда февраль,
нельзя существовать,
поэтому так сумерки всецелы,
так женщина, ушедшая
рожать,
в хрущевку возвращается
без тела.
Что тогда ожидать от этого мира? Все стихи Барановой – элегии, бурям здесь не место. Иногда хочется, чтобы автор совершил какое-то действие, какой-то поступок, но, видимо, само понятие поступка отсутствует в этом мире. Поступок – это вред, он слишком явен, слишком целеустремлен. Более того, здесь вообще нет ожидания поступка, а есть живой клубок, который опутывает мир как незаметная подземная грибница. Дернешь тут – что-то обязательно развалится там, а этого мы допустить никак не можем. Мы – созерцатели.
Того ли мне ждалось,
того ли мы хотели –
цветного тела ось
упрятана в мицелий.
Должны ли мы ожидать от автора, чтобы в этом эфемерном эфирном мире что-либо произошло? Да и что называть происшествием? Полутени, тихое биение сердца, бормотание, всхлипы, шепот и шорох, вздохи, возможно, даже упреки. Но если упреки и есть, то они внутренние, потому и зрение здесь внутреннее, и сам мир здесь внутренний, так сильно отдаленный от внешних обстоятельств, что мы можем лишь задавать вопросы.
Туда, где дни бейсбольные,
где косточки хрустят,
где рыбы малосольные
еще воды хотят.
Книга получилась. Получилась потому, что в этом мире есть жизнь, а все, что живет, дышит, существует, дает надежду (и даже, наверное, объяснение), всегда существенно и важно.
Алушта
