Крысы не врут

Гюнтер Грасс начинал как скульптор и график, а прославился как главный полемист послевоенной Германии. Фото Reuters

О писателе и общественном деятеле Гюнтере Грассе, нобелевском лауреате, авторе «Жестяного барабана» и человеке, который полвека был совестью Германии (совестью неудобной, въедливой, часто раздражающей), рассказывают многое. Но есть одна история, которая многое объясняет в его позднем, самом мрачном и самом, вероятно, недооцененном романе.

В конце 1985 года, еще до того как рукопись «Крысихи» ушла в типографию, Грасс приехал в маленький городок во Франконии. Там, в полупустом зале местного культурного центра, он читал отрывки из новой книги. Читал в своей обычной манере – стоя за конторкой, глядя куда-то поверх голов, словно в стену, которую сам же и выстроил между собой и слушателями. Зал недоумевал. Крыса, которая разговаривает? Человечество, которое уже погибло, и мы слышим только голос грызуна, комментирующего наши ошибки? Постаревший Оскар Мацерат, снимающий порнофильмы? Это Грасс? Тот самый Грасс, который писал «Кошек-мышек», который спорил с Вилли Брандтом о будущем социал-демократии, который выходил на демонстрации против ракет «Першинг-2»?

Кто-то из зала спросил: «Герр Грасс, зачем вы это написали? Это же невозможно читать». Грасс, как вспоминают очевидцы, усмехнулся и ответил: «А вы не читайте. Просто слушайте. Крысы знают то, чего мы не хотим знать».

«Я попросил подарить мне крысу...»

Гюнтер Грасс начинал как скульптор и график, а стал главным полемистом послевоенной Германии. Тут есть странная симметрия: художник, который устал от безмолвия камня, идет в литературу, потому что только слово может остановить время. Или не остановить – хотя бы зафиксировать его распад.

«Крысиха» (Die Rättin) – роман 1986 года, который только сейчас, как уверяют издатели,  дошел до русского читателя в переводе Юлии Полещук. Задержка эта объяснима. В СССР Грасса печатали с оглядкой, а после скандала с повестью «Кошки-мышки», которую в 1968-м изрезали до неузнаваемости, он и сам не горел желанием иметь дело с советскими издателями. Потом была перестройка, потом 1990-е, когда стало не до сложного Грасса, потом нулевые, когда вышли многие романы, но «Крысиха» – с ее многослойностью, языковыми экспериментами и абсолютным пессимизмом – оставалась за бортом.

Теперь она здесь. И, как это часто бывает с запоздалыми переводами, оказывается пугающе современной.

Сон разума

Сюжет романа пересказывать трудно, почти невозможно – как невозможно пересказать сон, который снится несколько ночей подряд и каждый раз являет одни и те же образы, но в новых сочетаниях.

Писателю (в нем легко угадать самого Грасса) снится крыса. Вернее, Крысиха. Она говорит. Или не говорит, а транслирует видения. Из этих видений мы узнаем, что человечество погибло. Нейтронная бомба сделала свое дело – люди исчезли, оставив после себя горы мусора, ядерные пепелища и нераспечатанные конверты с соглашениями о спасении культурных ценностей. Крысы выжили. Более того, они построили новую цивилизацию – на принципах солидарности, без иерархий, без войн. И теперь, оглядываясь на ушедших людей, они испытывают нечто вроде ностальгии.

«Лишь когда он ушел, нам стало его недоставать, – говорит Крысиха. – Нам не хватало не только припасов и отходов с его кухни, сырых и приготовленных, но и его идей, которыми мы все, буквально все объедались; мы хотели бы, по обыкновению, подержать, образно выражаясь, плевательницу его изобилия, мы, пехотинцы его бреда, мы, модель его страхов».

Но это только один пласт. Параллельно разворачиваются другие истории. Пять женщин – биологини и просто искательницы приключений – плывут на маленьком судне по Балтийскому морю. Официально они изучают популяцию медуз, неофициально ищут затонувшую Винету – легендарный женский город, утопию матриархата. Постаревший Оскар Мацерат, тот самый мальчик из «Жестяного барабана», который решил не расти, теперь стал медиамагнатом, производителем дешевых видеофильмов. Он тоже снимает кино – про художника Лотара Мальската, про мертвые леса, про все, что можно упаковать в пленку и продать. Дети – брат и сестра, современные Гензель и Гретель – убегают в лес. Но лес умирает, сказки братьев Гримм больше не работают, и заблудиться в нем невозможно, потому что он слишком мал.

Все эти линии переплетаются, сталкиваются, расходятся вновь. Грасс не скрывает, что управляет куклами. Он приглашает в текст Оскара Мацерата как старого знакомого, шантажирует его, заставляет делать то, что нужно автору. Иллюзия реализма разрушена – перед нами чистая конструкция, лаборатория, где испытывают на прочность не только персонажей, но и сам язык.

Тяжесть как художественный прием

Грасса упрекали в тяжеловесности, в нарочитой усложненности, в том, что его прозу трудно читать, особенно позднюю.

«Крысиха» – чемпион по этой части. Текст здесь течет медленно, как патока. Диалоги с крысой сбивчивы, полны повторов, синтаксических сдвигов, неожиданных инверсий. Грасс словно намеренно затрудняет читателю путь, заставляя продираться сквозь словесные завалы. Но в этом есть своя логика. Так передается тягомотный морок разговоров перед катастрофой – разговоров, полных самообмана, пустых прожектов спасения, ритуальных жестов, которые уже ничего не значат.

«Потому что, если мы не совладаем с кризисом сталелитейной промышленности или иным: снесена масляная гора и во все концы проложены кабели, наконец-то пересчитано население и вопрос с иностранцами снят с повестки. Затем продержаться, пока не снизят процентные ставки и не наступит подъем, которого мы все ждем...»

Это говорит человек. Это говорит общество, которое отказывается замечать, что поезд уже ушел. А крыса – молчит. Или говорит правду.

Политика и пророчество

Грасс умел заглядывать за горизонт, в будущее. «Крысиха» вышла за несколько месяцев до Чернобыля. Это, конечно, не предсказание в прямом смысле, а скорее диагноз, поставленный настолько точно, что реальность поспешила его подтвердить.

1980-е были временем нарастающей тревоги. Размещение ракет средней дальности в Европе, движение «зеленых», кислотные дожди, умирающие леса – все это создавало фон, на котором апокалиптические фантазии переставали быть фантазиями. Грасс, активно участвовавший в антиядерном движении, выступавший на митингах вместе с Генрихом Бёллем, знал об этом не понаслышке. Его «Крысиха» – не столько предупреждение, сколько констатация: мы уже сделали выбор, просто еще не осознали последствий.

Любопытно, что среди персонажей романа есть уотсонкрики – генетически модифицированные крысы, названные в честь открывателей структуры ДНК. Это еще один укол в сторону прогресса, который всегда готов предложить нам «улучшенную» версию самих себя – и всегда с подвохом.

Старые герои в новом свете

Для тех, кто читал «Жестяной барабан», встреча с постаревшим Оскаром Мацератом – отдельное переживание. Тот самый мальчик, который в трехлетнем возрасте решил не расти, который разбивал взглядом стекла и барабанил свою правду, теперь сидит в кожаном кресле и подсчитывает прибыль от видеопроизводства. Он стал частью системы, которую когда-то отрицал самой своей природой.

Это, пожалуй, самый страшный момент в романе. Не ядерный взрыв, не гибель лесов, не то, что крысы наследуют землю, а то, что Оскар Мацерат – символ непримиримости, гениальный карлик, антифашист и бунтарь – превратился в обывателя. Если уж он сдался, значит, надежды действительно нет.

Исключение составляют только дети. Брат и сестра, ушедшие в лес. Они еще не научились врать самим себе. Они еще могут заблудиться – и это в мире Грасса почти счастье.

Перевод как запоздалое признание

Юлия Полещук, взявшаяся за перевод «Крысихи», проделала работу, которую можно назвать подвижнической. Переводить позднего Грасса – все равно что реставрировать фреску, написанную на стене, которая вот-вот рухнет. Надо сохранить не только смысл, но и ритм, шероховатости, на которых спотыкается глаз.

Борис Хлебников, переводивший Грасса десятилетиями и знавший его лично, как-то заметил: «Все трудно. Все связано со всем. Неологизмы, данцигский диалект...» Для «Крысихи» это верно вдвойне. Здесь язык не просто средство, а самостоятельный персонаж. Он распадается вместе с миром, но в этом распаде рождается новая красота – жестокая, неправильная, завораживающая.

Сердце не бывает нейтральным

Вся жизнь Грасса – и литературная, и общественная – была доказательством того, что писатель не имеет права отмалчиваться. Даже когда правда горька. Даже когда ее не хотят слышать. Даже когда приходится говорить голосом крысы.

В нобелевской речи 1999 года Грасс вспомнил «Крысиху». Именно с этого романа он начал свое выступление – с того эпизода, где крыса получает Нобелевскую премию. Маленькая месть лабораторных животных, на которых испытывают лекарства и бомбы. Маленькая надежда, что справедливость все-таки существует – хотя бы в мире грез.

Сейчас, спустя 40 лет, «Крысиха» читается не как фантастика, а как хроника. Мы действительно стоим на пороге, о котором говорил Грасс. Леса горят, ледники тают, старые договоренности рушатся, а новые не заключаются. И крысы – если они, конечно, выживут – будут с недоумением разбирать наши архивы, пытаясь понять, зачем мы сделали то, что сделали.

Грасса осудили за эсэсовское прошлое, которое он долго скрывал, – и за то, что посмел об этом написать. За политическую ангажированность – и за то, что в конце жизни стал слишком мягок. Но книги остаются. И «Крысиха» останется как напоминание о том, что самое страшное всегда возможно.

А еще как доказательство того, что даже в аду есть место красоте. Пусть странной, пусть вывихнутой, пусть такой, от которой хочется закрыть глаза. Но красоте.

Вот, например, отрывок из стихотворения, вставленного в роман:

Потому что лес

умирает от рук человека,

сказки бегут,

веретено не знает,

кого ему колоть,

руки девочки,

которые ей отрубил отец,

не могут обхватить ни одного 

дерева,

третье желание остается 

невысказанным.

Ничто больше 

не принадлежит королю

 Дроздобороду.

Дети больше не могут 

заблудиться.

Никакое число Семь больше 

не значит ровно семь.

Это написано в 1986 году. Это написано о нас.