Одинаковые куклы в разных платьицах

На горизонте – урочище Курпинка, потерянный рай. Фото Иргиза Темирханова

В «НГ-EL» от 16.10.25 мы писали о книге «Цыганкино кольцо, красная смальта». В начале февраля с.г. ее автор вошла в число финалистов пятого сезона Национальной литературной премии имени Валентина Распутина, что и стало поводом для беседы Надежды ГОРЛОВОЙ и Ольги РЫЧКОВОЙ.

– Надежда, поздравляю с выходом в премиальный финал. На одной из презентаций «Цыганкина кольца...» вы поведали довольно причудливую историю появления этой книги. Поделитесь с нашими читателями?

– Спасибо! История книги началась давно, в прошлом веке. Году в 1996-м я писала диплом в Литературном институте. Я решила, что это будет цикл рассказов о моем детстве, вернее, о тех его эпизодах, которые связаны с Липецкой областью. Там жила моя бабушка, мамина мама, и я, сколько себя помню, проводила у нее все каникулы. Место, с которым связаны самые яркие детские воспоминания. Написала некоторое количество рассказов, затрагивающих период с первых проблесков моего сознания до нашего с двоюродной сестрой семнадцатилетия. Перечитала и поняла, что главная тема всего цикла – тема потери и ревность как предощущение потери. Я ревновала двоюродную сестру к моей маме: мама была педагогом и приезжала в деревню почти на два месяца летом, а родители сестры работали в совхозе, летом самая страда, поэтому сестра все три месяца жила у бабушки, почти не видя родителей. А со мной-то была мама, и мама пыталась мою сестру как-то утешить и подбодрить. Привозя нам подарки, например двух одинаковых кукол в разных платьицах, она предлагала сначала выбрать моей двоюродной сестре, и меня это в детстве ужасно мучало. Это была настоящая первая ревность.

Потеря детства, потеря Рая… Бабушка была пчеловодом. Она жила в доме на пасеке, в шести километрах от совхоза, среди садов и полей, засеянных медоносными культурами. В этом домике прошло мое раннее детство, я сделала первые шаги на лужайке перед этим домиком, в этом месте, овеянном цветочными ароматами, буквально текли реки меда (когда его дедушка и бабушка качали с помощью ручной медогонки). Конечно, это был мой Рай.

– Как он был утрачен?

– Бабушка вышла на пенсию и переехала в совхоз, в дом моего дяди, пасеку перенесли в другое место, а домик стал разрушаться. Но мы все равно постоянно ходили туда, формально за грибами, ягодами, постепенно дичавшими, но тогда все еще сладкими яблоками и грушами, а на самом деле просто любили это место. Когда-то там была дворянская усадьба и деревня Курпинка. От усадьбы в нашу бытность почти не осталось следов. Пруды превратились в болотца, по берегам которых еще валялись замшелые обломки кирпичей, барские сады давно выродились в лес, а потом на наших уже глазах и совхозные сады стали лесом.

Сейчас это место на картах обозначено как урочище Курпинка. Это территория лесничества, местами там не продраться сквозь бурелом, домик рухнул, обломок одной стены торчит, как зуб.

Но в детстве моем там еще было весьма хорошо.

И я очень ревновала, если мои мама и бабушка ходили туда из совхоза без меня. Вот еще и ревность к месту.

Мы были с младенчества очень близки с сестрой, а в подростковом возрасте отдалились. И какой-то особой веской причины у этого не было, просто поступили в разные учебные заведения в разных городах, наша жизнь стала разной, у каждой появились свои друзья, проблемы.

И перечитав получившиеся у меня рассказы о ревности к маме и родному месту, о потере детства, Рая, дружбы, я увидела, что чего-то не хватает. Не хватало масштаба драмы, ее не было. Мне хотелось, чтобы потери героини были более трагичны. Да, умер дедушка, но героине тогда было всего три.

Детская ревность прошла, расставание с сестрой естественно, это жизнь. Курпинка дичает, но лес – это тоже жизнь, и непонятно, почему героиня не может приезжать в совхоз к дяде и в этот лес ходить.

А мне хотелось, чтобы она вообще потеряла возможность туда возвращаться. Боль так боль, потеря так потеря. Но почему она может утратить эту возможность?

Стало очевидно, что не хватает темы первой любви. Несчастной, конечно.

И я решила ее придумать. Напрашивался любовный треугольник. Героиня влюблена в мальчика, который безнадежно влюблен в ее двоюродную сестру. Это и будет причиной охлаждения между сестрами, а возможно, и конфликта, который лишит героиню возможности приезжать к дяде, и ее доступ к Курпинке будет затруднен.

– Но у любовной истории все-таки была какая-то реальная основа?

– У моей сестры всегда было много поклонников. Несколько мальчиков пытались за ней ухаживать, кто-то более нагло, кто-то робко. Гриша, например, говорил: «Алька, выходи за меня! Мне мать сказала: – Если на Альке женисси, я тебе машину куплю. Двойная выгода: и машина, и Алька!» Этот Гриша упоминается в книге. Но в качестве прототипа главного героя я выбрала другого мальчика, менее уверенного. Он и не мечтал о взаимности такой девушки, а только ходил за ней и вздыхал. Мы, конечно, обсуждали с сестрой ее поклонников, и этот, прототип Юсуфа, ей не нравился, но подкупал тем, что во всем слушался ее, она могла из него веревки вить.

А я с ним была знакома всего месяца полтора, пока летом отдыхала в деревне перед выпускным классом. Мы двух фраз друг другу не сказали, но я выбрала его в прототипы и угадала – все остальные поклонники со временем отвалились, а именно он остался паладином моей сестры на всю жизнь.

Диплом я защитила, этот цикл рассказов опубликовали. У меня была мысль этическая: если прототипы прочитают, кто-нибудь может обидеться. Ведь не только описанные места, но и какие-то реалии, портреты, характеры были узнаваемы. События частично тоже узнаваемы, а частично вымышлены таким образом, чтобы обострить ситуацию, сделать отношения героев более напряженными и драматичными, чем это было на самом деле. Плюс полностью вымышленный любовный треугольник. Поэтому я не хотела бы показывать эти рассказы прототипам.

– От близких родственников литературный успех вряд ли скроешь...

– Да, мои родители были так горды моими публикациями, что всем все показали и подарили. К счастью, никто не обиделся, но малознакомый мне ранее прототип Юсуфа стал относиться ко мне как к близкому человеку и общаться со мной как с другом. Я узнала его как человека. Он делился со мной своими чувствами, надеждами. Более того, все это вселило в него некоторую уверенность, и он действительно стал на некоторое время женихом, кавалером номер один моей сестры. Пробился.

Прошло некоторое время, я уже работала после института, и однажды к нам в дверь позвонили.

Это был прототип Юсуфа. Он сказал, что они с моей сестрой решили пожениться и она отправила его устраиваться в Москве, искать работу. И вот он приехал к нам. Мы его приняли как родного, он у нас жил, готовил плов, гулял с собакой. Устроили его на работу грузчиком на книжный рынок в Олимпийском (уже нет ни того рынка, ни спорткомплекса).

Он жил у нас примерно полгода, и я была его наперсницей, очень много узнала о его чувствах от него самого и наблюдая за ним.

Но на майские праздники я поехала к дяде и выяснила, что у моей сестры другой жених, а прототипа Юсуфа она отослала, чтобы он ей не мешал. И не к нам, конечно, а просто куда-нибудь устраиваться, хоть в Липецк, хоть в Лебедянь, потому что он ничего не делал, а только сидел возле ее юбки и вздыхал. Она знала, что он нигде не устроится, но хотела, чтобы он на время оставил ее в покое.

Она была удивлена, что он у нас, и передала со мной письмо, в котором решительно с ним объяснилась, и это письмо он прочитал в моем присутствии. После этого он ушел от нас к каким-то своим другим знакомым и покатился по наклонной. Но какой-то этап его жизни, самый возвышенный и полный надежд на счастье, и даже самим недолгим счастьем, прошел перед моими глазами благодаря тем дипломным рассказам.

Я описала этот эпизод из жизни прототипа Юсуфа в повести «В полдневный жар». Основным прототипом этой повести был совсем другой человек, уже погибший, но я ничего не знала о его детстве и юности и «подарила» ему юность прототипа Юсуфа. Эта повесть была опубликована в журнале «Нева».

Прошли годы. Поскольку писать диплом я закончила не потому, что написала все, что хотела, а потому, что пора было поставить точку и начинать его перепечатывать на машинке, а потом править и отдавать на перепечатку профессиональной машинистке, у меня остались темы и идеи, которые я хотела, но не успела развить в рамках этого цикла.

– И?

– И я все последующие годы к ним иногда возвращаюсь. Рассказы, опубликованные в «Новом мире» – «Цветочный гном», «Финка Ладо», «Любовь», «Три странных случая» – все из той же серии.

Также я написала рассказ «Цыганкино кольцо». А через некоторое время узнала, что появился конкурс детской и юношеской литературы «Саламандра».

И меня осенило. Я разделила рассказ «Цыганкино кольцо» на две части, которые стали главами повести – в начале и во второй половине. Несколько рассказов из моего диплома я переработала, и они тоже стали главами, как и некоторые эпизоды из повести «В полдневный жар». Так сложилась повесть, которую я, конечно, привела к стилистическому единству.

И она вышла в финал «Саламандры». Я этого не ожидала, потому что мне казалось, что вещь все равно не очень подростковая. Слишком грустная, о переживании Потери.

Но замечательное издательство «КомпасГид» не боится сложных тем, оно выбрало эту повесть для своего «портфеля», и книга вышла.

– Вы, оказывается, изначально поступали в Литинститут не на прозу, а на поэзию. Для вчерашней школьницы написание стихов – занятие, в общем-то, более подходящее. Как же еще в юные лета вы вместо шалуньи рифмы склонились к суровой прозе?

– А это я попала на экспериментальный семинар Евгения Юрьевича Сидорова. У него обсуждалось все: поэзия, проза, критика, драма. И этот принцип вдохновлял не замыкаться в рамках своего основного жанра, а пробовать себя и в других. Очень благодарна Евгению Юрьевичу.

– Вы автор рассказов и повестей, а не хотелось замахнуться на что-то эпическое – на роман?

– Я все-таки следую не формальным задачам, а тем образам и идеям, которые копошатся у меня в голове. Начинаю развивать образ, и он сам вытягивает свой жанр – рассказ, стихотворение или повесть. Если возникнет интенция к роману – буду очень рада и приятно удивлена.

– Окажись вы сейчас снова перед выбором, кем быть, снова бы поступили в Литинститут? Или предпочли бы литературное самообразование или другой творческий вуз – а может, совсем не творческий?

– Только Литературный. Это было хорошее гуманитарное образование и совершенно уникальная творческая среда. Наверняка студентам МГУ или РГГУ, ВГИКа и ГИТИСа тоже было хорошо. Но мне-то не с чем сравнивать. Я вспоминаю студенческие годы с благодарностью и ни о чем не жалею.