Между нами не ревность, а ров

Увы, нет прибора, предназначенного оценить глубину и адекватность прочтения того или иного художественного текста, если не считать таковым «умное сердце», чьи показания, впрочем, нелегко верифицировать. Профундические (от лат. profundis – глубокий) тексты Ивана Ф. Жданова действительно трудны для восприятия. Как есть артхаусные кинематографисты, его не зря почитают «эрмитажным» (от лат. hermitage – уединилище) поэтом, поэтому его творения требуют большего времени на осмысление. Да и слишком уж он молодой поэт! Вот если бы он в свои 77 лет ухитрился бы творить «на серебряном веку», где коренится его лира, то уж бы не осталось стихотворение сие непрочитанным и непонятым. Вот это стихотворение:

Лунный серп, затонувший 

в Море Дождей,

задевает углами погибших 

людей,

безымянных, невозвращенных.

То, что их позабыли, 

не знают они,

по затерянным селам 

блуждают огни

и ночами шуршат 

в телефонах.

Двери настежь, а надо бы 

их запереть,

да не знают, что некому здесь 

присмотреть

за покинутой ими вселенной.

И дорога, которой их увели,

так с тех пор и висит, 

не касаясь земли, –

только лунная пыль по колено.

Между ними и нами 

не ревность, а ров,

не порывистой немощи 

смутный покров,

а снотворная скорость 

забвенья.

Но душа из безвестности 

вновь говорит,

ореол превращается в серп 

и горит,

и шатается плач воскресенья.

О чем его название («Двери настежь…»)? Загробный мир не затворен наглухо и даже, вернее сказать, распахнут для сообщения душ. Да, потусторонность – как черная дыра с обратной тягой – выплескивается в здешнее. Тому доказательство – всякого рода посещения, и пагубные, и спасительные. Есть разные средства взаимопроникновения: радары, усиливающиеся обнять мироздание прозрачными щупальцами, но все зря, столы, вращающиеся против часовой стрелки по типу левого винта. Но есть и молитвенное общение, наиболее надежный вид бестелесной трансфонии, с возможностью подключения лишь избранным абонентам – святым! – режима зримости. Вид более надежный и проникновенный, чем радио-теле. Здесь говорится также, несомненно, и о явлениях душ в наш вещественный визион. Да лишь бы не обмануться, как Гамлет в отношении духа отца своего: демоны сыграют роль любого человека убедительнее оскароносного актера, не очевидную для неискушенного зрителя. Исключения составляют святые. Не однажды являлись они на подмогу терпящих бедствие землянам, но лишь они. Увы, заключенные в аду связаны, не оторвешь. Так что будьте бдительны и, если к вам вдруг заявится какой-нибудь отверженный беспокойник, вам небезызвестный по заспинным временам, гоните его взашей. Прижгите его крестом, наконец, и узнаете, из какой он на самом-то деле команды.

«И сверх всего того между нами и вами утверждена великая пропасть, так что хотящие перейти отсюда к вам не могут, также и оттуда к нам не переходят» (Лк. 16:26). «Между ними и нами не ревность, а ров». Это не возражение Евангелию по существу, как мне помыслилось в юности, при первом прочтении, это рефрен лейтмотемы забвения. Явление развоплощенных в вещественный мир затруднено до невозможности, особенно это касается душ, увы, не стяжавших спасения, – они свободой перемещения в нашей галактике не обладают. Как правило, их изображают, как выше сказано, духи злобы поднебесные ради погубления и их ближних. О том писал один русский святитель, говоря, что на Западе во времена Шекспировы – а возможно, и раньше – как раз подобные сказания были на слуху – популярный в свое их время сюжет о явлении усопших.

Поэтический подвиг – описать потусторонность. Натурализм тут невозможен, за отсутствием субстрата, ибо не такова природа невещественного инобытия, противящаяся всякой буквалистской дескрипции. Тут единственный инструмент – образы. Лишь метафора и символ, как писал один современный духовный писатель, способны как-то отобразить запредельность. И кстати, не этот ли тезис по-своему доказывает практика метареалистов?

Первый же стих, открывающий карту того света – как бы окно, в котором плещутся проливные пасмурки, – можно бы поместить на фронтон арки, вводящей странного странника в юдоль вечной скорби. «Лунный серп, затонувший в Море Дождей…» Море это бы можно наименовать морем потерянных душ. Заплаканная, перечеркнутая дождем потусторонность. Это впечатляет настолько, что больше уже, кажется, ничего и не надобно ословотворять (изображение страны смерти не верно ли назвать мертвописью?). Поистине дантовский пейзаж, запечатленный современною светокамерою – как бы обращенным вовнутрь зрачком: там окно в заочность, а не в подслеповатых очах одностворчатых обсерваторий, отворенных в кромешный хаос…

А теперь немного о том, как не надо понимать стихи, а вернее, что их надо все-таки понимать. В качестве образца качественного недопонимания поэзии представлю творение нейросети. В этой ее краткой рецензии отобразилось как раз усредненное по роду своему верхоглядство: скользить по поверхности поэтического текста, не проникая в суть. Я бы наименовал подобное прочтение мимозрением. В данном случае оно выражается в рассмотрении лишь переднего плана поэтического высказывания, а основной игнорируется: мы видим, с чем сравнивается нечто, но не способны познать его по существу, ибо оно находится за границей рационального гнозиса вообще:

«Стихотворение представляет собой яркий образец пейзажной лирики, где автор использует метафорическое описание природы для передачи особого настроения.

Основная тема произведения – ночной пейзаж, преображенный лунным светом и дождем. Идея заключается в передаче особой атмосферы таинственности и умиротворения, создаваемой природными явлениями.

Стихотворение построено на основе метафорического образа, где луна сравнивается с серпом, а дождь создает особое море. Композиция линейная, от описания явления к его восприятию…

Написано ямбическим размером с перекрестной рифмовкой, что создает плавный, мелодичный ритм, соответствующий настроению произведения. В стихотворении царит атмосфера тихой грусти и задумчивости, смешанная с восхищением перед красотой природы.

Стихотворение демонстрирует мастерство автора в создании живописных образов природы, где обыденные явления превращаются в поэтические символы, передающие глубокие чувства и переживания».

Итак, перед нами именно типический образец непрочтения, чем и интересен. Странно, что, подобно Онегину, нейросеть, как программисты ни бились, не умеет отличить ямб от анапеста со сверхсистемными ударениями. По просодии ей двойка с плюсом. И это, признаюсь, труднообъяснимо.

Надлежит отметить своеобычный признак поэтики Жданова: полное отсутствие анжабеманов – разрывающих лад переносов, что после Бродского представляется поистине революцией (откатом), подлинной реставрацией в стихосложении.

В первом же стихе мысленному взору открывается заплаканное дождями море погибших душ. Но забвение, куда канули они, как бы и служит причиной их погибели. Эти души словно не знают еще своей участи, блуждают, как огоньки, по заброшенным деревням, шуршат в телефонах. Погибли, ибо забыты, никому не насущны. Молитва о них не совершается. Забвение и есть погибель, но как бы преобразовательная – из памяти сердца. Это как бы одно из имен погибели вечной, одна из форм вечной отверженности. Но здесь сказано о забвении человеческом, а истинная погибель есть забвение души Богом, но не в силу «божественного беспамятства», они как бы вычтены из милосердия Божьего, как планета, сорвавшаяся со своей орбиты, обособлены, предоставлены всецело самим себе, беспросветно и навсегда. Это и есть ад – вечное отчуждение, ибо душа без Бога мертва, как тело без души. Но это результат зловольного своесобия, непринужденно избранной богооставленности. Увы! Забыт Богом, значит, по существу, именно «вычтен из Промысла» за отказничество, за подтвержденный всей жизнью отказ соучаствовать в нем.

Однако в тексте речь идет о трагическом забвении человеческом. Оно совсем иного рода. Это обоюдная катастрофа. Как одни бедствуют, умерев в из сердец ближних и дальних в сумрачный замир, так и те оставлены и несчастны. Без тех, кто потонул в Море Плача, мир осиротел, покинут, прозябает без присмотра и попечения, заброшен и разлагается. Взаимная эта оставленность – несчастье, бедствие. Мир без них словно запустел. Так и висит во вселенской пустоте тщетной копией себя самого. И лунная дорога отсюда и вечность.

Между ними и нами не пропасть, а ров – то есть как бы преодолимая, по сути, яма произвольного забвения, но, увы, остающаяся непреодоленной. Оживотворяющим действием благодати можно бы еще возродить захлебнувшееся забвением сердце. И кто в действительности более поражен смертью: забытый или забывшие? Забвение скоропостижно, как смерть, – вот почему здесь сказано именно о его скорости – это неразделимый двучлен. Однако навечно позабытым не закрыто воскресение (если только причина бедствий их и впрямь не смертельные грехи, а только лишь удаление – клавишей escape – из памяти человеческой). Эманация, светящееся облако, сгущаясь, принимает форму лунного серпа, и круг бытия, «круг сансары» навечно размыкается. И как, рождаясь в жизнь, плачет душа, так плачет она, и воскресая в жизнь вечную. Но это плач радостотворный. Возрыдает же безотрадно всякий нераскаянный – не обратившийся – Каин. И погиб.

Плач шатается: как бы не веря радости своей, что воскрес, человек пошатывается, приходя в сознание своего приснобытия, еще зыбкий, на первых шагах в небо, выплакавшееся дождями.