Присутствие Другого

Стихи Валерия Дударева привязаны к историческим событиям.  Фото Виктора Ванина

В дебютном сборнике «На склоне двадцатого века» (1994) пушкинской символикой «Зимней дороги» наполнено стихотворение с танатологическим заглавием «Проводы» (1987):

Замело, завьюжило.

Не видать огня.

Беготня ненужная

В доме у меня.

У жены точеная

Скомкана коса.

По России черная

Нынче полоса.

Первые две строфы, с одной стороны, как бы привязаны к историческим событиям набухающего в стране времени, скорого распада СССР, с другой стороны, они отсылают к известному стихотворению «Зимняя дорога» Пушкина, эпиграф из которого позднее появится в творчестве Валерия Дударева и станет кодом к стихотворению «Все дальше в северную сторону...». Во-первых, сакральное действие проводов разворачивается зимой: у Дударева проводы, прощание, предсмертные часы приходятся на самое темное время в году, когда ночь наполняется трансцендентным и экзистенциальным смыслом, и фраза «не видать огня» вытекает из пушкинской «ни огня, ни черной хаты». Состояние тотальной длительности ночи на символическом языке приравнивается к кромешной мгле, из нее необходимо выбраться герою, переродиться в новом качестве, восстать, как солнцу, за которое каждый раз борется Осирис. Пушкинская мгла переливается в дударевскую, и человек нашего времени все так же, как 200 лет назад, неуютно и бесприютно чувствует себя на равнине, ночной и зимней, и все так же должен совершить свой санный, то есть инициатический путь, подставив душу ветру:

Обо мне сердешная загорюет

 мать.

Ветер в окна бьет –

Значит мой черед

Душу подставлять.

Во-вторых, с экзистенциалом ночи и апофатикой (от греч. отрицание. – «НГ-El») русской равнины, особенно холодной зимней, не родящей, у обоих поэтов связан образ женщины, которая является своего рода маяком, якорем пока в этом мире для лирического героя. В пушкиноведении долго обсуждался вопрос о генезисе образа Нины, сопровождающей путника в зимнем поле. В этом вопросе обладает философской глубиной точка зрения культурологов Вячеслава и Жанны Океанских: Нина как идеальная спутница, сопровождающая лирического героя в последний путь. Нина у поэта идеальная возлюбленная, проводник, даймон в иное, на тот свет. Но то, что у Пушкина выражено латентно, у Дударева расцвечено танатологически полно: зимняя дорога одного превращается в зимний путь всего народа. Коса жены, растрепанная, уподобляется черной полосе, траурной, России, которую ждут большие изменения (стихотворение расположено в начале сборника «На склоне двадцатого века»). В нашей погребальной обрядности существовал обычай расплетать, трепать косу в честь умершего, что являлось знаком скорби жены по мужу. В фольклоре волосы связаны с иномиром, они соединяют в архаической культуре тот и этот свет. И здесь Дударев этнографически и архетипически точен – в этом и есть эстетическая сила традиции, добирающейся через время-бремя до человека даже нашего цифрового эона.

Пушкин только готовит своего героя и нас вместе с ним к смерти, поэтому и милую (домашнюю и понятную обстановку) как бы устраняет, а Дударев на смертный одр нас укладывает, показывая онтологию человеческого пути от рождения до смертельного часа и, возможно, даже посмертия:

Новую дороженьку

Как ни выбирай –

Всюду он, заброшенный,

Голый русский край.

Что со мною станется?

Жив или убит?

Как гармонь, растянется

Белая Сибирь.

Дорога превращается в путь – один из главных процессов в нашей художественной культуре, на который обратил внимание сам поэт в одном из своих интервью, цитируя центральное стихотворение указанного сборника:

И, терзая запавшую грудь,

В леденющих объятьях оврага

Мне поведал старик-бедолага,

Как тропа превращается 

в путь.

Когда дорога в физическом смысле заканчивается, когда мы сталкиваемся с бездорожьем (как у Пушкина в «Бесах», как у Блока в «России»), тогда и начинается настоящий путь, голый русский край, открывается нашей экзистенции: теография равнины, на которой и живым являешься, поскольку генетически с матерью землей связан, и убитым (прибитым, придавленным) этим опрокинутым равнинным космосом себя чувствуешь. И не только белая снежная голая Сибирь растягивается по земле, но и сама душа растягивается, растворяется в этом трансцендентном. И интересен вопрос, который задает Дударев: жив или убит? Но нельзя же сказать заранее, когда смерть примет тебя в свои объятия. Это вопрос-вопрошание, который не имеет сиюминутного ответа. Если в поэтике Есенина, фигура которого тоже присутствует в творчестве Дударева, этот вопрос звучит исподволь (я не знаю, то свет или мрак в стихотворении «Я по первому снегу бреду...»), то в поэтике современного автора он поставлен прямо и нас тем самым поэт к переживанию смерти Другого подводит. В последней строфе ситуация плача усилится: обо мне загорюет дочь, значит, мой черед собираться в ночь. Я не первый и не последний, кто умирает, я лишь звено в постоянной поруке жизни-смерти, в смертообороте, что прекрасно показала в своем эссе на смерть Рильке «Твоя смерть», и в своих «Проводах» Марина Цветаева:

Обернись!.. Даровых больниц

Заунывное: не выйду!

Это – проводами стальных

Проводов – голоса Аида

Удаляющиеся... Даль

Заклинающее: жа-аль...

Проводы одного превращаются в проводы всех, в припоминание тех, кто населял эту землю, – людей и даже небожителей. Выход в ночь, который так любит Цветаева, у Дударева становится выходом в инобытие. Неслучайно и то, что многие стихи сборника – снежные, составляют метельный текст («Предзимье», «Метель рождает корабли...», «Мой двор», «Русь», «Пьяная метелица», «Дорога сумрачна. Луна...», «Напредчувствую снег...», «То дожди, то метели...», «Холодная, последняя Россия...»). Этот метельный текст считала и перекодировала в музыке современный композитор Жанна Габова-Джексембекова, создавшая на стихи поэта зимнюю трилогию «П». В этой трилогии зашифрованы три начальные стихотворения книги (исполняется для фортепиано, тубы и меццо) «Предзимье», «Проводы» и «Пьяная метелица», где «Проводы» составляют центр композиции.

«Проводы» Валерия Федоровича Дударева вмещают в себя и пушкинскую «Зимнюю дорогу», и блоковскую «Россию», и есенинский свет, и цветаевские «Провода». В этом стихотворение сильно присутствие Другого (голоса других поэтов), который говорит поэтическим языком с нашим современником.