Юрий Татаренко
Когда герой твоей книги – Олег Ефремов, он может и заговорить с тобой.
Кадр из фильма «Берегись автомобиля». 1966
По книге «Олег Ефремов: человек-театр. Роман-диалог» планируются съемки документального фильма – к 100-летию артиста (в 2027 году). О разнице между живым и газетным Олегом Ефремовым, о мифотворчестве Анны Керн, а также о том, почему «Войну и мир» Сергея Бондарчука считает своим домашним кино, с Еленой ЧЕРНИКОВОЙ беседовал Юрий ТАТАРЕНКО.
– Как шла работа над вашим томом для ЖЗЛ?
– С юности хотела стать автором ЖЗЛ: имя на знаменитой серийной обложке казалось мне знаком качества. Однажды мы с редактором серии Вадимом Эрлихманом пришли в кабинет главного редактора издательства Андрея Петрова. Обсудили контракт, и главред почему-то разрешил мне «сломать формат серии». Руководясь его напутствием, я и сломала – но не сразу.
Первым делом прочитала все напечатанное об Олеге Ефремове, просмотрела сотню фильмов с его участием и все сохранившиеся спектакли, все интервью коллег и родственников. В подготовительной папке собралось около 90 гигабайтов, и получился уникальный, то есть в единственном экземпляре, переносной музей Олега Ефремова. Потрясением стали рукописи: его дневники, школьные тетради, рассказы, пьесы, стихи, письма, заметки режиссера, планы.
Он живой, оказалось, другой. Не тот, каким его изображают в мемуарах влюбленные или обиженные. Я взрослая и давно привыкла, что отражение личности в воспоминаниях современников – непредсказуемое шоу фантазий, восхвалений либо поношений. Это прописная истина со времен Плутарха, и вообще в основе жизнеописания исторически лежит сплетня. Но бездонная пропасть между газетным и живым Ефремовым оказалась неожиданной даже для меня. Ничто в жизни не документировано посекундно, но опубликованному верят, и обывателю безразлично где – в диссертации или на заборе.
Работа над этим томом стала приключением. Первая мысль: для кого книга? Обывателю, пересчитывающему юбки и лафитники, – что ему с того, что Ефремов обожал Чехова? Или что МХАТ был религией? Какие ориентиры для советского либо постсоветского гражданина содержатся в той подробности, что режиссер не хотел жениться на одной актрисе, а хотел и женился на другой? Каких глубин души мы коснемся, если покажем ефремовскую любовь к понятию «современность»? А хорошо жить в России? И страшный для меня вопрос: как быть с чужой жизнью? Если знаешь слишком много и никогда не узнаешь всего, да и что такое «всё»?
Любая письменная биография, включая собственную, является романом, то есть содержит вымысел – художественность и взгляд автора. Выдумки неизбежны при любом количестве и качестве источников. Первый вариант книги, 2,5 миллиона знаков, вышел скучным: последовательным и занудным, причем с чужими ошибками вроде цвета глаз и численности любовниц. Выбросила текст в корзину и 11 августа 2019 года поехала на Новодевичье кладбище. Села на бордюр у могилы Ефремова: «Олег Николаевич, что делать будем? Помоги!» И вдруг он откуда-то отвечает: «А ты поговори со мной».
И тогда появился 500-страничный роман-диалог: я задаю вопросы, Ефремов отвечает подлинными репликами из своего архива. Он собирал свои документы всю жизнь, словно чуял, каковы мемуаристы. Получилось, собирал для меня. Ящики с архивом он просил передать в Музей МХАТа многолетнюю свою помощницу Татьяну Горячеву, что она и сделала после его кончины.
– В театре XX века есть личности, сопоставимые с Ефремовым по масштабу и вкладу в искусство. Почему вы заинтересовались именно им?
– Данный вопрос – лидер по частотности. Ответов три: первый – мечта об авторстве в ЖЗЛ. Второй личный: потому что «Война и мир» Сергея Бондарчука для меня – домашнее кино, все персонажи мне родные, словно члены семьи. Ефремов там играл Долохова. Мы с эпопеей росли вместе: мой крестный пять лет писал для фильма музыку, а я шла то в детский сад, то в школу. Премию «Оскар» фильм получил в 1969 году как лучший на иностранном языке. В целом все мое детство прошло под фильмы, музыку к которым писал мой дядя, народный артист РСФСР Вячеслав Овчинников. Он – мое все. Я осиротела рано, и он, младший брат моей матери, вынянчил племянницу как дочь. Не знаю, сказал бы мне, будь он жив, – пиши об Олеге, – сие непредставимо, а мы оба упрямцы. Третий ответ: мне в 2019 году по драматичным личным причинам надо было занять руки.
Я не первая пыталась писать в ЖЗЛ о Ефремове. Толковые люди начинали и бросали, не выполняя контракта. Я год прожила в архиве и поняла, почему предыдущие авторы не доводили дело до точки: ведь надо было по буковке, ломая зрение, расшифровывать, удивляться, жить другим человеком, восстанавливая истину. За один год трудновато все бросить и переселиться в чужую кожу. Посему многие пишут в ЖЗЛ по опубликованным мемуарам, где легко надергать цитат, присовокупив интерпретацию. Это не мой путь, мне нужны первоисточники, хотя с ними возиться больно, долго и опасно. 90-е Ефремов воспринимал как чудовищное время. Он почувствовал, что быть современным – это порой проклятие. Со сцены Колонного зала в 1992 году на собственном юбилее сказал, что у нашего правительства, видимо, никогда не было матери. Начал репетировать «Бориса Годунова». Ефремов, сыгравший прорву «социальных героев», чувствовал в себе талант трагика.
– После «Ефремова» в ЖЗЛ возникло желание выдать новую биографию – либо как отрезало?
– С моим творчеством для серии ЖЗЛ, надеюсь, покончено – не потому лишь, что Олег Ефремов стоил усилий, а потому, что потом я пять лет не могла выйти из образа печального археолога, которому трудно убедить коллег, что нашел именно Трою. Я влилась в текст об Олеге Николаевиче, похудела на 11 килограмм; он же писал в анкете в графе «особые приметы»: худой. И я туда же. Хорошо – глаза у обоих зеленые от природы, а то и мои позеленели б уже. Сроднилась. А это непрофессионально.
– Почему непрофессионально? Работа биографа – погружение в материал и самовыражение…
– Я всегда занята: одной рукой пишем роман, второй рукой – учебник, третьей работаем на радио, четвертой – в журнале, пятой – преподаем в университете. Самовыражение при таковой оркестровке бытия – бранное слово, да и погружение отдает спортом.
Сейчас я пишу книгу о России. Развернутое историческое эссе. Оно публиковалась фрагментами под названием «Русская женщина в городе». Сейчас думаю над новым заголовком. Я не согласна с затертым проклятием «чтоб тебе жить в интересные времена!» и вариантом – «в эпоху перемен». Я всегда в эпохе перемен, и мне взрослой надо понять и/или объяснить, зачем души воплощаются именно в России. Что есть Россия и моя форма русскости. Собеседником и примером для меня стал оболганный прессой Олег Ефремов, сын дворянки. В мой диалог о театре с гениальным актером и режиссером зашит разговор о России. Разговаривать о любви следует с практиком. Люблю знакомиться с людьми в поездах, потому что путь у нас – общий. В поезде можно поговорить, только не о театре. Со мной как со зрителем и участником бытия, обнюхивающим жизнь через современный театр, говорить бессмысленно (улыбается). Я не театрал.
– И это говорит автор книги об Олеге Ефремове!
– Да, подчеркнем: романа-диалога. Я сначала запорола всё, поскольку пыталась быть как все: родился, крестился, учился, женился и так далее. Но я вовремя сообразила, что справочник скучен – в первую очередь мне. Все где-то родились и учились. Справочная книга – как цветная фанера в парке: подставляй лица и даты. Конечно, не каждый создал «Современник» и не каждый руководил МХАТом 30 лет. Ну и что? Любая моя книга должна быть читабельной прежде всего для меня. Через Ефремова шло мое детство, через фильмы, через три эпохи, как три планеты.
Современничество как принцип может быть опасным как проклятье. Ефремов, поэт сцены, театра, любви, родины, коллективизма – не принял 1992 год. Не та современность вышла в 90-е для создателя театра «Современник». Сейчас развернулся ИИ. И что? Я, автор книги об ИИ, должна хвалить безумные ходы прогресса как опору современности? Но я ИИ воспринимаю как homunculus. Читайте мой роман «ПандОмия».
– Пожалуй, никого нет страшнее, чем обиженная женщина. Однажды Ефремов не явился в ЗАГС. Как же потом играть в одном спектакле с обойденной невестой?
– Зато женщина купила себе хороший костюм. Правда, потом из всех своих текстов изъяла упоминания о Ефремове. С великими сложно и в том смысле, что понять суть их послания, основу земной миссии, могут не все, а сюжеты нравятся многим, особенно «про любовь».
У Ефремова никогда не было желания говорить о своей любовной жизни – даже в застольных разговорах. У Олега-студента были любовные стихи. Но кому конкретно? Во времена Пушкина писали «К» – это предлог дательного падежа: «кому?» – и ставили точечные звездочки. Ведь это тайна, а во времена романтизма иметь тайную любовь считалось хорошим тоном, из чего Анна Петровна Керн уже в солидном возрасте в «Воспоминаниях» создала легенду, что «Я помню чудное мгновенье» посвящено именно ей. Она это придумала, имея фамилию из четырех букв и листок со стихами, где наверху было написано «К***». Но теперь, если рассказать эту правду любой школьной учительнице, порвут на части: привыкли к «великой любви».
У Ефремова та же история: нельзя из его дневников почерпнуть сведения о том, как звали ту или иную его симпатию. Он говорил некоторым друзьям: «Любую женщину рассматриваю в качестве жены». Способна быть строителем театра? На Лилии Толмачевой он женился в 1949 году под уникальным предлогом: уважение. Так и написано в его дневнике, что он впервые ощутил именно уважение к женщине. Главное стремление Ефремова – строить театр. Кто строит театр вместе с ним, тот ему свой.
– В журналистике, мне кажется, чуть ли не самое главное слово – заголовок. Как часто издатели, редакторы пытаются предложить свои названия?
– Никогда. Мне, как правило, везет в литературной и журналистской жизни. И мне везло даже в 90-е, когда я работала парламентским корреспондентом – до расстрела парламента. Главный редактор читал мои материалы уже в верстке – доверял. Работала на радио – ни один из начальников ни разу не сказал мне, кого звать в эфир, а кого не звать. Публиковалась в издательстве в течение 10 лет на чудесных условиях под договор на создание – никто ни звука на тему, как будет называться мой следующий роман.
– А как будет называться ваш следующий роман?
– Говорить о будущем писателю нельзя. Могу о прошлом: люблю писать книги, основываясь на научных знаниях. У меня есть, например, роман о Дарвине – «Вожделенные произведения луны». Я прочитала его собрание сочинений и докладываю вам: обезьяну как человеческого предка придумал Фридрих Энгельс. Он же – автор брошюры о роли труда в процессе превращения обезьяны в человека. А Дарвин в конце жизни написал автобиографию, где признал: ни естественный отбор, ни половой не объясняют мышления и нравственного чувства. И оставил нерешенную загадку происхождения человека ученым будущего. Ученые пока не шибко справились.
