Евгений Лесин
|
|
Булгарин был очень популярен. Гравюра И. Фридерика. 1828 |
Он с лакеем – важный барин,
С важным барином – лакей.
Кто же он? Фаддей Булгарин,
Знаменитый наш Фаддей.
Почему его ругали? Во-первых, разумеется, завидовали читательскому успеху его произведений. Булгарин был очень популярен. Во-вторых, наверное, ругать его было можно. И модно. На дуэль за каждую эпиграмму он не вызывал. Повышенная же, скажем так, лояльность Фаддея Венедиктовича тоже понятна. Он воевал против французов в составе русской армии, потом в составе наполеоновских войск – против России. Дружил с Грибоедовым, после восстания декабристов прятал архив Рылеева. Ну как тут – на всякий случай – не стать лояльней самой лояльности?
Его ругали. А он писал про того же Пушкина: «Прелестные стихи нежили слух наш. Поэт и его стихотворение обратили на себя наше внимание и привязали к себе, но герой романа, Онегин, остался нам чуждым… на молодого повесу Онегина нашла хандра: он живет в деревне, ни с кем не видится, ездит верхом, пьет стаканами красное вино…» А вот о «мелких стихотворениях Пушкина»: «Никто не сделал столько вреда таланту Пушкина, как хвалители его, оттого именно, что они не постигли ни глубины лучших его произведений, ни направления его таланта. Литературные противники Пушкина, жалкие поборники мнимого классицизма, школяры, невежды, эти отставшие от стада журавли, и даже личные враги Пушкина не могли повредить ему в общем мнении. Говорить, что Пушкин дурной поэт, есть то же, что написать себе на лбу адским камнем (lapis infernalis): я дурак».
А вот что писал Булгарин о Лермонтове: «Была половина двенадцатого часа, когда я развернул книгу. Читаю, читаю; чтение завлекает меня... Наконец хочу положить книгу, погасить свечу и заснуть... Невозможно! Книга приковала к себе волю мою, ум, сердце, все ощущения души!.. Читаю – и когда я дочел до последней страницы, било шесть часов утра! В мои лета и при моих занятиях мне даже стыдно сознаваться, что я провел ночь без сна, за романом!
…Скажите, ради бога, где созрело, где развилось это необыкновенное дарование? Каким волшебством этот юный ум проник в тайники природы, в глубину души человеческой?»
Впрочем, оригинальные произведения Булгарина еще интереснее. В немалой степени оттого, что он самый настоящий фантаст и футуролог. Одни названия чего стоят: «Отрывок из статистических и этнографических записок, веденных глухо-немо-слепым путешественником во время пребывания его в безыменном городе, лежащем в неоткрытой поныне стране (1836)», «Разговор в царстве мертвых (1836)», «Похождения Митрофанушки на Луне (1837)», «Путешествие к антиподам на Целебный остров (1842)», «Письмо жителя кометы Белы к жителям Земли (1843)».
Но лучше, конечно, цитировать. Итак, «Невероятные небылицы, или Путешествие к средоточию Земли» (1824 год):
«– Но позвольте спросить, кто вы таковы и как называется эта страна?
– Страна называется Скотиния, а мы зовемся скотиниотами. Мы почитаем себя самыми умными, учеными и образованными из всех обитателей земного котла. Но об этом после, а теперь познакомьтесь с жителями столицы…
Остановившись пред нами, он сошел с колесницы, отдал вожжи своему скороходу и, подошедши к нам, спросил:
– Знаете ли вы меня?
– Нет! – отвечал я.
– О, невежество! – воскликнул он. – Неужели до вас не достигла слава Дуриндоса, изобретателя двух новых паштетов и тринадцати соусов, плащей с гремушками, стоцветных фартуков, покровителя всех стихоплетов и прозоломов Скотинии, сочинителя сатирико-критико-прозаико-стихотворных произведений…»
И далее, уже про другого персонажа:
«– Знаете, милой мой, что я первый здесь философ, первый мыслитель. Я первый возжег Светильник философии и около двух лет тружусь, хотя не постоянно, над сооружением памятника моему величию, то есть сочиняю книгу, которая будет заключать в себе всю премудрость веков прошедших, настоящего и будущего времени».
А вот про систему судопроизводства:
« – То есть вы законоискусник? – промолвил я.
– Извините, – возразил сосед, – я вовсе не знаю законов.
– Как же вы судите дела? – спросил я с удивлением.
– Я загадываю о деле и после того играю в бирюльки, – сказал скотиниот, – когда разберу бирюльки, то дело правое, а не разберу – не правое.
– Помилуйте! – воскликнул я. – Можно ли таким образом решить дела, от которых зависит участь семейств?
– А почему же нет? – сказал хладнокровно сосед. – Ведь одна сторона должна же выиграть и быть довольною, а в общей массе это все равно.
– Но справедливость, правосудие! – возразил я горестно.
– Это зависит от бирюлек…»
Право, лучше не скажешь. Есть пассаж и про дам, более чем изящный:
«– Итак, позвольте спросить, кто же у вас воспитывает детей?
– Натурально, наемники! – отвечала хозяйка.
– А кто занимается хозяйством?
– Никто! – сказали скотиниотки в один голос.
– Мужья должны нам доставлять все нужное для содержания дома, удовлетворять нашим прихотям, а наше дело плясать, петь и прогуливаться! – сказала одна молодая, жеманная дамочка.
– И сочинять развлечения для наших мужей, или так называемые капризы! – примолвила другая дама.
– Все это кое-как свойственно молодости, – сказал я, – но к чему доведет такая жизнь в старости?
– Старость имеет свои приятности, – отвечала одна пожилая дама. – Тогда мы станем заниматься сплетнями, пересудами, сватовством.
– Спойте что-нибудь! – сказала одна скотиниотка.
– Попляшите! – промолвила другая...»
Далее, конечно, описывается страна Светония, столица которой Утопия. Там, как нетрудно догадаться, ничего интересного нет, ну не умеют писатели описывать рай. Продолжим, однако, цитирование. Произведение называется «Правдоподобные небылицы, или Странствование по свету в ХХIX веке» (1824 год):
«– Знайте, что ныне 15 сентября 2824 года и что вы спокойно проспали в пещере целые 1000 лет!»
Некоторые предсказания пугающе близки к правде, к нашему возможному и недалекому будущему:
«Хозяйка сказала мне несколько слов на неизвестном мне языке, но, увидев, что я не понимаю, спросила по-русски, неужели я не говорю по-арабски.
– Нет, – отвечал я, – в наше время весьма немногие ученые занимались изучением сего языка.
– Это наш модный и дипломатический язык, – сказал профессор, – точно так же, как в ваше время был французский».
Некоторые же из предсказаний и вовсе ужасают, и тоже близки к правде, к нашему возможному и, повторю, недалекому будущему:
«…в юридическом разряде перед науками законоведения и судопроизводства находились три новые разряда, а именно: добрая совесть, бескорыстие и человеколюбие. К философии прибавлены были здравый смысл, познание самого себя и смирение. В разряде исторических наук я заметил особенное отделение под заглавием: нравственная польза истории, а к статистике и географии прибавлено было отделение: достоверность показаний».
Кое-что, самое страшное, впрочем, уже полностью сбылось:
«Это были: машина для делания стихов и машина для прозы…
Машина для делания прозы хотя устроена была точно таким же образом, но отличалась тем, что для определения тактов имела трубу и барабан, а не фортепьяно, и что на косточках написаны были не одни только слова, но даже целые речения и мысли, выбранные из разных авторов.
– Нельзя ли сочинить что-нибудь на заданный предмет? – спросил я.
– Очень можно, – отвечал мой проводник, – что вам угодно?»
А вы говорите – искусственный интеллект. Все на свете уже было придумано, написано и описано задолго до нас.
И еще кое-что о нашем сегодняшнем дне. Вот «Сцена из частной жизни, в 2028 году, от Рожд. Христова», написано, разумеется, в 1828 году:
«…Вообразите себе, что г-н сочинитель весьма серьезно гневается за то, что образованные и воспитанные люди в его время, знатные и богатые, а особенно дамы, не только не хотели говорить между собою по-русски, но почитали даже грубостью и невежеством, если в обществах русских говорили отечественным языком».
Все течет, но совершенно ничего не меняется.
