Про "перевосхищение", которое оглушает

Как пример кратковременности прекрасного – цветение сакуры. Фото Reuters

Мне лет пять. Я дома одна. Вечер. За окном долгая ленинградская зима. Я сижу под столом в гостиной. Края скатерти низко свисают, и мне кажется, что я в палатке где-то в лесу.

У меня здесь свой собственный воображаемый мир. Я слушаю пластинку со сказкой «Щелкунчик». Ее рассказывает голос мягкий, теплый, выразительный, глубокий, таинственный. Вместе с голосом звучит музыка Чайковского. Они то дополняют друг друга, то уступают, меняясь местами, давая друг другу поочередно выйти на первый план, а то вместе подхватывают историю и несут ее куда-то вверх, выше люстры, за потолок, стирая границы комнаты и увлекая за собой.

И вот наступает самый волнительный момент: появление полчищ мышей во главе с королем. В музыке нарастает напряжение. Фагот и флейты предают ощущение угрозы и тихий шорох сотен мышиных лапок. В голосе слышится тревога, он предостерегает, хочет уберечь от опасности. Он словно слушает музыку вместе со мной и чувствует то же, что и я. Опасность! Опасность!..

По полу скользят тени. Это мыши? Вот к флейтам присоединились скрипки, их тремоло мурашками пробежало у меня по спине к затылку…

В замочной скважине раздался щелчок, входная дверь открылась и вошли родители. Магия рассеялась. Никакой тайны и крадущихся мышиных полчищ. Эх!..

Я вылезаю из-под стола и иду их встречать, нехотя возвращаясь в свою квартиру, свое время, обыденную реальность. Мгновение назад, там, под столом, было одновременно пугающе и волшебно-прекрасно. Букет ощущений и эмоций, который сложно передать, когда одновременно и страшно, и хочется, чтобы магия продолжалась. И как же легко все схлопнулось…

Жаль, что в это состояние нельзя вернуться по собственной воле. И самое главное, оно вообще нечасто приходит. Сейчас-то я уже знаю, что эти оглушающие моменты столкновения с прекрасным вообще большая редкость, их можно пересчитать по пальцам руки.

Только пузырьки встревоженной воды вихрем вьются вокруг тебя: весь остальной звуковой мир на какое-то время исчезает. Фото Reuters

Недавно я узнала, что у японцев есть отдельное понятие, передающее это ощущение: «моно-но аваре». Оно означает иллюзорность и кратковременность всего прекрасного. Как цветение сакуры. Как полет бабочки. Как кратковременное появление радуги в небе.

Мне кажется, тогда в детстве под столом я впервые испытала это чувство – моно-но аваре. Когда в голове еще звучит чудесный голос в дуэте с гениальной музыкой, вместе они создали целый мир, но с вынужденным возвращением в реальность он рассеялся. И от этого ты чувствуешь счастье и грусть одновременно.

Вскоре это чувство посетило меня вновь, когда я впервые посмотрела «Формулу любви» Марка Захарова. Я очень люблю этот фильм. Он как первая любовь – всегда для меня на каком-то особом месте. И там есть один невероятный по воздействию эпизод, и это тоже сочетание музыки и голоса – музыки Рыбникова и голоса Леонида Броневого, когда в финале он рассказывает, чем закончилась история. Мне кажется, я видела этот фильм сотню раз – и каждый раз этот момент вызывает у меня то самое чувство оглушения, которое чудесным послевкусием еще долго стоит в голове.

А потом был долгий перерыв. Больше 10 лет. И я даже забыла, что такое бывает. Но вдруг это случилось снова! …Рахманинов, один из его концертов. И это, конечно же, громада. Махина. Эверест. Кажется, Зиновий Гердт подобное чувство называл «перевосхищением». Когда ты настолько сильно потрясен автором и исполнением, что просто невозможно удержать это в себе.

Сладостная эйфория и сверкающий шлейф, который так хочется ухватить за край, чтобы задержать на мгновение, неминуемо уплывает вдаль. Как летняя гроза, которая, удаляясь, еще громыхает литаврами, но уже где-то вдалеке, на память о себе оставляя переливающийся радужный мост.

Я тогда жила в театральном общежитии, и как же странно было после такого шквала эмоций снова обнаружить себя в комнате общаги с ее скудной обстановкой и обшарпанными обоями.

Гениальный дуэт Раневской и Плятта, когда все оценочные слова – не состоятельны. Кадр из телевизионной версии спектакля «Дальше – тишина...». 1978

И даже нет смысла описывать глаза Раневской или прерывающийся от волнения и боли голос Плятта. Таких слов нет, несостоятельны они все.

А главное, несостоятельной после этого чувствуешь себя. И думаешь: как тебя вообще приняли в театральный вуз и какой смысл заниматься этой профессией, если не можешь быть на их уровне? Проваливаешься в пропасть отчаяния, но тебя оттуда поднимают крылья восхищения и счастья, что такое явление вообще было на свете, и ты хоть краем прикоснулся к нему.

И снова тишина… Проходят дни, месяцы, годы. И не то чтобы ничего примечательного вокруг – нет, много чего! Но того, что подарит подобные невероятные ощущения, пока нет. А ведь как хочется, чтобы снова: и вихрь пузырьков, и крылья, и поток, оглушающий и поднимающий! И чтобы снова ощутить то самое волшебное моно-но аваре…

Весна – время надежд. Вот и я надеюсь и жду!