Котята с задворок дома Пушкина

Непарадное, нетуристическое Приарбатье…

Особенно очевидна она становится ранним летним утром, около пяти часов, когда солнце просвечивает сквозь листья деревьев, отражается сразу во всех окнах, направленных ему навстречу, и ложится на разновысотное скопление крыш, накрывающих каждый клочок земли между переулками. Всплескивается воздух под голубиными крыльями, бродят за домами, где из контейнеров еще не вывозили мусор, вороны, лениво треплют добытые пакеты и коробки – пока некому прогонять и конкурировать... Вылезают из причудливых нор между камнями кошки, со времен закрытия подвалов прячущиеся в полузаброшенных местных особняках: современность города, беспощадная ко всему живому, сильно навредила кошкам, но повысила их статус до дворянок.

Чуть позже, около шести, появляется старушка с такой же, как она, старой кривоватой собачкой. Бесконечно дорогие друг другу, беспокойно дохаживающие друг друга – кто умрет раньше и что будет потом? – старушка и собачка десятилетиями выводят друг друга на свежий воздух, ведь в движении жизнь, а одному гулять нет никакого смысла. Кажется, что им столько же лет, сколько окрестным домам; но только здесь, в переулках, их дружба, обусловленная самим местом действия, высвечивается так чисто и величественно в своей никому не заметной трагедии и глубочайшем счастье любящих созданий, в прямом смысле слова ни для кого не существующих, кроме друг друга. Если в какой-нибудь из дней, начинающихся так же ясно и светло, их не окажется на улице ни в шесть, ни в семь утра, вроде бы ничего явно плохого не произойдет, но что-то будет утрачено в естестве здешнего пейзажа, как будто прибрались в старом доме, залатали и покрасили его наново: вроде тот же дом, и даже симпатичен глазу, но старожилы уже никогда не признают в нем своего.

В половине седьмого приходят дворники. Похожие на ярких странных птиц с черными лохматыми головами, они разметают пыль перед сонными особняками, грузными доходными домами и прорастающим из земли старым и новым самостроем. Аккуратно распределив ее по поверхности улицы и подоконникам первых этажей, сидят на заборе, огораживающем газон, курят: работа выполнена, день начался. Не стоит судить их строго – арбатской пыли, как и арбатским сугробам, много веков, и дворники, приписанные к ним всего-то около полутора столетий, уж точно не смеют вычищать Арбат так же, как того требуют Тверская или Китай-город. Они тут для другого: только арбатский дворник расскажет вам, где купить самый свежий батон без упаковки, как в детстве, предложит котят с задворок дома, где жил Пушкин, или неожиданно подарит пакет с альбомами по искусству, пока вы на пути из дома или домой пытаетесь перелезть, перескочить, обойти препятствия, которые люди поверхностные назвали бы объектом его труда. Труд арбатского дворника – созерцание, наблюдение и хватка, каморка его – скопище не лопат, но антикварной мебели, диковинной посуды и восточных ковров, наваленных друг на друга хаотично, словно слепленных в какое-то одно дикое, грязное произведение искусства, которое, однако, рассматриваешь с уважением и даже благоговением. Такова жизнь, и стоит ли судить о ней по ее поверхности?

…в котором своя потаенная красота. Фото автора

Мои прадедушка и прабабушка жили здесь, в послевоенном Большом Афанасьевском переулке. Огороженный кирпичной стеной двор с единственным выходом через арку дореволюционного доходного дома в «средневековом» стиле напоминал крепость; справа, если смотреть изнутри, – понемногу разрушался деревянный старинный особняк с кариатидами, где, по слухам, обитали привидения. Чуть дальше стоял еще один дом, близнец «крепостного», но недостроенный. В неправильном многоугольнике, образованном домами и стеной, на месте палисадников нынешней многоэтажки служили верой и правдой новым москвичам два деревянных барака; там, в полуподвале, в помещении с окнами, наполовину вросшими в дорогу, как-то легко и свободно бытовали прадедушка с прабабушкой, удивлявшие многочисленных родственников в том числе и тем, что ни разу за полвека супружества не назвали при чужих друг друга на «ты», ни разу не повысили голоса и в целом не опростились и не сгрызлись в болоте коммуналки, выворачивающем большинство людей наизнанку. Я не знаю, как они выглядели, но помню их историю из рассказов мамы как какое-то удивительное, невероятное чудо, возможное на земле только в качестве доказательства жизни и любви небесной. И возможно, именно поэтому они, которых я могу только воображать, досочинять в своей голове, больше похожи на легенду о средневековых рыцаре и даме, живших в несуществующей давно крепости, а не на близких и потому привычных, обычных людей. И потому так естественно представляются они коренными, вневременными жителями именно здешних мест, воплощением лучших дней и качеств Арбата. Мою маму в детстве возила сюда их дочь и ее мама – моя бабушка – из Подмосковья на лето погостить, как другие родители везли малышей в деревню. Тут она играла с местными детьми, бегала за хлебом в магазин, лазила по разрушенному «близнецу» доходника, сперва не достроенному, а потом не вывезенному вовремя восвояси, напитывалась размеренностью и красотой города изнутри, чтобы на целую жизнь хватило. Несомненно, есть что-то особенное в мировоззрении и даже судьбе человека, обычным фоном ранних лет которого являются древний Кремль и кривые переулки Москвы, разбегающиеся неведомыми дорожками от главных улиц, тупики и дворы старых домов, набитые послевоенным самостроем и самым разным людом, а до этого веками видавшие царедворцев, иностранцев и простых слуг в разных пропорциях.

Сюда же, когда обыденность кажется особенно тягостна и хочется забыться от нее, устремляюсь погулять и я, на правах местного привидения и хозяйки пространства, а не гостьи. Ведь когда я прохожу в ту самую арку «средневекового» дома, утратившего окружавшие его стены, но сохранившего крепления крепостных ворот, разве не узнают кирпичи его по отзвуку шагов тех самых рыцаря и даму, потерянных временем, но отразившихся во мне? Неужели это меня приветствует огромный тополь во дворе, под которым пряталась моя мама в детстве, или скорее вспоминает в моем облике все поколения семьи, что он застал?

Кто однажды, пожив где-либо достаточно, искренне полюбил место своего бытия, тот через любовь понимает и принимает его особенность и сам сливается тогда с ним, как ручей, прибежавший в реку. В этом слиянии равно воздействуют друг на друга место и человек, и будет эта нераздельность помогать и детям человека, и внукам. Понятие родового гнезда – сила умных и чутких, а не выдумка, потому так хорошо нам в одних местах и невыносимо в других: река не та, и воды ее незнакомы; то же можно сказать и про людей.