ИИ никогда не заменит друга

На пропускном пункте платной дороги в аэропорт из стены выезжает роборука и подает карточку на проезд.

Все мы родом из СССР. Книги, печатное слово были для нас важнейшим способом интеллектуального и душевного взаимодействия (ныне почти утерянного).

Слово – это же не цифра и гораздо больше, чем просто информация. Слово, его звучание, смысл и контекст – ажурная сеть взаимодействий, связывающая его с другими словами и другими смыслами, – эта игра по-настоящему развивает наше нейронные сети и помогает не просто выдергивать слово, распиная его на хирургическом столе ситуации: здесь и сейчас, а мягко погружать его в контекст всей нашей культуры.

Потому что буря – это и ситуация, и настроение, и ощущение тревоги, а буря мглою – это уже Пушкин и другой контекст. Прикреплением всего одного слова образуется мостик между тогда и сейчас.

Зашел в одну китайскую галерею – на решетке открытой печки лежат каштаны, чайник и апельсин. Каштанами меня угостили, а вот апельсин не предложили, а я постеснялся спросить. Внимание, вопрос: кто-нибудь из присутствующих жарил апельсины? А что дальше? Тушеный арбуз? Вишня в сырном кляре? В Китае вообще инопланетная форма кухни, я не раз писал об этом.

Если говорить о триаде вариантов оплаты здесь: наличные, карты и оплата через приложение, не только наличные встречаются все реже, но и для оплаты картой продавцы начинают судорожно вспоминать, где у них терминал. 99% платежей в стране происходит через местные платежные системы Алипей и Вичат, это такие монстры на самом деле.

Наш помощник и переводчик, мой друг Миша-Бао.

Мы до этого еще не дошли, хотя и цифровизируемся семимильными шагами, и очевидно, что этот процесс не остановить. Плюньк-плюньк – везде и всюду китайцы расплачиваются QR-кодами и просто напрямую – на счет, привязанный к аккаунту в местной социальной сети, что есть, по сути, твой цифровой и финансовый паспорт.

Я хорошо помню деньги из СССР – десятку, трешку и рубль. Большие деньги были (ну в моем детстве точно) и ведь насколько тактильно приятные. Именно бумажные – тогда еще никакого пластика не было. Они же прям тряпочные были – и совсем небольшие по размеру.

И слово какое – получка, никаких тебе з/п – не знаю, когда это сокращение появилось. В моем детстве папа приносил аванс и получку, а сейчас – плюньк-плюньк. Никакой тактильности в покупке. Заказал онлайн, заплатил онлайн. Курьер принес домой – только дверь открой и забери свой пакет.

Нет, я не предлагаю возвращаться к магазинам с прилавками. Но то, что мы все глубже погружаемся в эти унифицированные экстравертивные плюньки, – это точно. Удаленка, которая минимизирует взаимодействие с окружающим миром, оказалась заразной штукой. И мы теперь привычно увиливаем от любых взаимодействий с реальным миром, предпочитая деепричастным оборотам плюньки и брыньки. Интересно, с каким презрением посмотрели бы на нас и нашу убогую речь наши славные предки.

– Какой сегодня выдался завораживающий, удивительно глубокий, багряный закат, словно Создатель вытащил самую пронзительную материю, чтобы завернуть в нее наши обнаженные души!

– Да, закат норм.

Почему мы начали привычно подменять изгиб линии бездушно прямым отрезком? Изгиб – это высказывание, а проведенная по линейке прямая – это угрюмое молчание. Прямая – это мне нечего сказать. Это телефон абонента вне доступа. Минимализм – без деталей и сочетаний цветов взял нас всех в заложники, заставив полюбить усредненное бежево-серое настроение. Без акцентов, без вспышек яркой эмоции. Мы и общаться стали минималистично, когда фраза длиннее строчки воспринимается почти лонгридом.

Мой друг, китаец Бао, которого я уже десяток лет зову Мишей, между делом показывает свой пост в местной социальной сети, который посмотрели 200 млн человек (каждый раз забываю масштаб Китая!). У нас сколько городов-миллионников? Меньше двух десятков, а мы произносим с придыханием: «Нууу, это миллионник!» В Китае миллионник – это недогород. Как мул недолошадь. А в Китае миллионников сколько? Сотня, не меньше. Так что 200 млн просмотров – это, конечно,много, но просто мы мыслим нашими европейскими категориями. В Европе население прибалтийской страны как один район города-миллионника.

Из серии «Лица Китая» – заснувшая продавщица.   Фото автора

А чем дальше ведет нас дорога, тем больше одолевают вопросы совсем другого порядка: по той ли дороге я еду, с теми ли попутчиками и что нас ждет там, за горизонтом? И сейчас я отчетливо понимаю, что твои попутчики, твои соратники и соавторы – с кем ты разделяешь эту свою жизнь, тот отрезок пути, когда уже можешь выбирать, – наверное, одно из самых главных богатств бытия. К сожалению, этот список по разным причинам меняется, но у каждого из нас все еще есть человек, у которого мы можем спросить: «А помнишь 10 (20, 30) лет назад?» Вот они, которые помнят, и есть наши сокровища.

…Въезжаем на платную дорогу, ведущую к аэропорту. На пропускном пункте из стены выезжает роборука и подает карточку на проезд. Миша философски и немного грустно: «Раньше человек дает. Теперь. Нету человека».

Теперь. Нету человека. Это в продолжение той же темы про соратников. ИИ никогда не заменит друга рядом. Слабого и сильного, уверенного и ошибающегося. Живого, ранимого. Смертного. Того, кого мы искренне рады видеть. О ком мы искренне будем горевать, не умея заполнить пустоту в сердце. Того, с кем мы делим нашу радость и нашу боль.

Искренний, трогательный и сентиментальный Миша – наш помощник и переводчик, наш водитель и телохранитель. Наш гид и наш друг в Китае – именно он превращает гигантскую столицу в место, в которое хочется возвращаться. Пусть эта роборука протянет мне миллион и скажет: вот деньги, бери, но этого смешного китайца ты больше не увидишь. А я и за 2 млн не откажусь от этих трогательных минут с ним.

И Миша – в данном случае просто пример человека, с которым я еду сейчас этот отрезок шоссе. Именно люди дают нам смысл жизни, и подчас вскользь произнесенное доброе слово дает нам больше энергии и дарит больше веры, чем полтора часа пафосных торжественных речей, произнесенных с высокой трибуны или экрана телевизора.