0
1091
Газета Печатная версия

26.12.2002 00:00:00

Лучшие книги года


РУССКАЯ ПРОЗА

Леонид Костюков. Великая страна: Роман. - М.: Иностранка, НФ "Пушкинская библиотека", серия "Русская литература", 2002, 272 c.

Роман Леонида Костюкова, заблудившись между двумя великими странами, не попал в букеровский шорт-лист и вообще был воспринят хотя благожелательно, но скорее сдержанно. "Русская литература", изданная "Иностранкой", оказалась слишком отстраненной от слаботрепещущих окололитературных проблем. Между тем "Страна" начинена разнообразными чудесами, кунштюками и трюками - в меру запутанный сюжет, в меру сложный подтекст, в меру безумные диалоги, в меру оголтелые персонажи. Читать не в меру смешно. Переходя с голливудского английского на видеопрокатный русский и меняя пол, герой, aka героиня "Великой страны", становится идеальным медиумом, притягивающим к себе всевозможные культурные месседжи. Кока-кольная прохлада, картофельный хруст, сладкий сон перед раскаленным докрасна телевизором. Однако штампы массового сознания Леонид Костюков не коллекционирует и не деконструирует - к штампам массового сознания он относится инструментально. "Дьявол - это образ мыслей, действий и организационных ходов. Вроде операционной системы. Это просто голая оптимальность". В этом городе должен быть кто-то еще. Америка, гуд бай навсегда.

Ирина Каспэ

Владимир Козлов. Гопники. - М.: Ad Marginem, 2002, 288 с.

У издательства "Ad Marginem" в этом году периодически возникали проблемы с краями. Нас, однако, привлек не многострадальный "Лед", не дутый "Гексоген", а странноватый сборник "Гопники" - несколько новелл и повесть. Лучше всего, впрочем, читать эту книгу как роман, принимая легкие несоответствия между главами за погрешности раздвоенного сознания - даром что жанр не значится ни на титуле, ни на обложке. Смутные сомнения превращают всякого вдумчивого читателя в ботаничку-отличницу - ту, что терзает главного героя неразрешимыми вопросами: ты же умный мальчик, зачем? Да незачем. Панковский роман воспитания - натурализм, примитивизм, чернушный пофигизм. Имена кратки, слова емки. Вэк, Бык, Клок, далее по матери. Рабочие окраины языка.

Ирина Каспэ

ПЕРЕВОДНАЯ ПРОЗА

Ричард Бротиган. В арбузном сахаре: Романы, рассказы. / Пер. с англ. А.Грызуновой и др. - СПб.: Азбука-классика, 2002, 384 с.

Выбрать переводную книгу - показалось нам - практически невозможно. "Иностранка" выудила за иллюминатором Ника Хорнби, Фредерика Бегбедера и прочий hi-fi. "Азбука-классика" настрогала новых Фробениусов. Вышел еще один Крахт. Еще один Памук. Еще один Хег. Еще один, не побоимся этого слова, Мураками. Никаких неожиданных имен, зато множество высококачественных переводов. Ситуация, кажется, нормализовалась: именно переводческая работа привлекает все большее внимание. Хорошо, выберем Бротигана - его одержимая местью лужайка была переведена аж дважды: один и тот же цикл рассказов вошел и в сборник "Иностранки" (переводчики - И.Кормильцев, Ш.Валиев), и в сборник "Азбуки-классики" (А.Грызунова, А.Гузман, Ф.Гуревич, Д.Коваленин, М.Немцов). Трогательная "американская классика" времен сексуальной революции. "Азбучный" - менее сдержанный, более гибкий - перевод нам нравится больше.

Ирина Каспэ

ВОЕННАЯ ПРОЗА

Виктор Астафьев. Веселый солдат. - СПб.: Лимбус-Пресс. 2002, 360 с.

На обложке этой книжки написано: "Последний роман Виктора Астафьева". Последних и посмертных книг его появилось уже несколько - писем, дневников, неизданных и недоизданных рассказов. Это-то и не совсем роман - можно сказать, роман автобиографический.

Очень страшный, лишенный той романности, что была в "Проклятых и убитых", но от этого еще более страшно. Это история русского солдата, которому с давних времен, по словам Лескова, "умирать привычно". И от хохота этого солдата, который унижен всем начальством, государством, скотской жизнью, унижен даже возвращением домой, потому как не нужен увечный русский солдат никому, от этого хохота - дрожь по спине. Не унижен он, кажется, одним - врагом. Враг-то его ценит по-настоящему. "Веселый солдат" - рассказ о тех русских, к которым пришли за данью, а они смеются.

Заканчивается у Астафьева роман почти той же фразой, что и начинается: "...Четырнадцатого сентября одна тысяча сорок четвертого года я убил человека. В Польше. На картофельном поле. Когда я нажимал на спуск карабина, палец мой был еще целый, неизуродованный, молодое мое сердце жаждало наполнения горячим кровотоком и было преисполнено надежд".

Астафьев остался настоящим русским писателем, который может говорить о погибели Русской земли так, что это не вызывает политической рвоты, а рождает боль и сострадание. Почитаешь, и ясно - "все не так" в очередное смутное время России, кроме лесов, полей и рек. Ну и немногих праведников. Астафьев и был таким писателем-праведником, который удивительным образом не замарался ни в какой гадости последних десятилетий.

Надо было бы у него спросить, что делать. А Астафьева нет - и спросить не у кого.

Владимир Березин

ПОЭЗИЯ

Андрей Туркин. Точка сингулярности (О природе физических тел). - М.: ОГИ, 2002, 160 с.

Андрей Туркин (1962-1997), увы, не избалован издателями. Его все знали, все любили, все цитировали, охотно исполняли со сцены, а печатали очень мало. В 1990 году вышла небольшая книжечка "Общее дело". Вот, собственно, и все.

Так что "Точка сингулярности" (тоже не слишком большая книжка) - по сути, наиболее полное на сегодняшний день собрание его стихов и рассказов. Туркин - скоморох и шут до мозга костей. У него не стихи даже, а именно что плясовые. "Не было просителя / У Отца-Создателя. / Не было приятеля / У Сынка-Спасителя. / Много интересного / У Отца небесного".

Туркин прост, прям и свеж. У него не юмор, а безыскусность, не ирония, а восторженная наивность. "Мама, я люблю Хичкока! / Посмотрела фильма три, / Но не сделалась жестока. / Все, что хочешь, говори, / Но душевен, мягок, робок / Показался мне Хичкок┘".

Это не про Хичкока стихи, это про Андрея Туркина стихи.

Евгений Лесин

МЕМУАРНАЯ ПРОЗА

Эдуард Лимонов. Книга воды. - М.: Ad Marginem, 2002, 318 с.

Лучшая книга Лимонова (если не считать стихов) - "Дневник неудачника" (1983). В уходящем году Лимонов выпустил несколько книг, в том числе и "Книгу воды" - этакий дневник немолодого неудачника. Двадцать лет спустя. Лимонова в тюрьме называют "профессор", и его никогда не поймут и не примут русские рабочие. Зато есть романтические мальчишки. Ультраправолевые. "Я инстинктом, ноздрями пса понял, что из всех сюжетов в мире главные - это война и женщина. И еще я понял, что самым современным жанром является биография. Вот я так и шел по этому пути. Мои книги - это моя биография: серия ЖЗЛ". Почти все его книги - воспоминания. "Книга мертвых", "Моя политическая биография" и "Книга воды" - и вовсе мемуарная трилогия. Три книги, три темы. Смерть. Борьба. Любовь. Последняя книга - о любви - настолько же лучше двух первых, насколько любовь лучше смерти и войны. В одну и ту же любовь не войти дважды. Потому - сплошные реки, фонтаны, дожди (дожди!), озера, океаны, даже ураган в Москве...

Совсем недавно вышла еще одна книжка Лимонова "В плену у мертвецов". Тема - тюрьма. Тоже совершенно русская тема, традиционная для нашей литературы. Но любовь все-таки лучше, а потому - "Книга воды".

Евгений Лесин

БИОГРАФИИ

Ирма Кудрова. Путь кометы. Жизнь Марины Цветаевой. - СПб.: Вита Нова, 2002, 768 с.

Плод четвертьвековой работы известного санкт-петербургского филолога Ирмы Кудровой. Объемистое 800-страничное издание, вобравшее в себя и ранние цветаеведческие опусы Кудровой - "После России" и "Гибель Марины Цветаевой", и самые последние ее изыскания, посвященные юности поэта и составившие первую часть трилогии. Книга подкупает сочетанием неумолимой документальной точности и подвижного, эмоционального стиля изложения - редкое качество для биографического сочинения академически-филологического извода. Множество архивных свидетельств, внедренных в адаптированное авторское повествование, а также оставленных в изначальном документальном виде. В том числе и совсем свежие факты - например, материалы из спецхрана РГАЛИ И КГБ, не оставляющие камня на камне от расхожих версий о предательстве Сергея Эфрона и обстоятельствах его гибели. Не уклоняется Кудрова и от деликатных сторон цветаевской натуры - ее любовно-эротической восприимчивости. Впрочем, и тут архивная правда идет вразрез с популярными, порой низкопробными мифами о Цветаевой.

По количеству фотографий книга напоминает семейный альбом: Марина в детском платьице, Марина-гимназистка, Марина на улицах Праги, Марина с Муром на пляже в Фавьере. Подобное обилие снимков уже само по себе сулит откровения. Большинство фото - из личного архива автора.

Наталия Осминская

ФИЛОЛОГИЯ

С.М. Боура. Героическая поэзия. / Пер. с английского и вступительная статья Н.П. Гринцера и И.В.Ершовой. - М.: Новое литературное обозрение, 2002, 808 с.

Говорить о лучшей филологической книге этого года - занятие неблагодарное. К тому - масса причин. Во-первых, филология - предмет столь необъятный и многообразный, что просто не существует единого критерия для сравнительной оценки таких книг. По-настоящему можно говорить лишь о лучшей книге в рамках одной какой-то области этой науки. Во-вторых, этот год оказался весьма урожайным по части филологических новинок более чем высокого качества. И вопрос о предпочтениях поневоле ставит в тупик.

Но уж коль он поставлен... Обычно понятие "лучший" включает - так уж повелось - критерий актуальности, то есть способности нажимать на болевые точки нашего с вами настоящего, включаться не только в дисциплинарную парадигму, но и в парадигму общекультурную, политическую, социальную. Важно не только, как написана книга, но и "кем", и "о чем".

В этом смысле книга английского филолога-классика Боуры о героической поэзии абсолютно неактуальна. Если и есть что-либо противоположное нашей эпохе, то это, без сомнения, книга Боуры. Термин "героическая поэзия" - термин синтетический, с антропологической "подкладкой". Это поэзия, реализующая представление о героическом, как оно сложилось у древних народов, но одновременно универсальное, отложившееся в последующих культурах. "Истинная ценность человека проверяется и выявляется в тяжелых испытаниях героического существования". "Герой прибавляет величия человеческому роду... он раздвигает для других границы человеческого опыта и примером своей неукротимой жизненной силы поднимает ценность жизни в их глазах". Эти точные формулы, характеризующие героическое начало, одновременно должны вызывать у современного читателя-интеллектуала ностальгию по тем временам, когда (даже в пересказе чужих взглядов) подобные слова транслировались без характерных для постмодернистской деконструкции подмигиваний и кавычек. Книга наполнена старомодной простотой и столь же старомодным доверием к здравому смыслу, что и неудивительно: интонация этой книги роднит ее автора с тем, кому она посвящена, - с Исайей Берлином. Столь же несовременны ее фундаментальность и стремление охватить явление в максимально возможном объеме. Поэтому книга эта, говоря словами Пастернака (чьим переводчиком был Боура), "поверх барьеров" - за свое сопротивление времени и тяготение к полюсу вечного может быть названа лучшей филологической книгой года.

Евгения Воробьева

ФИЛОСОФИЯ

Герберт Шпигельберг. Феноменологическое движение. Историческое введение. / Пер. с англ. группы авторов под ред. М.Лебедева. О.Никифорова. Часть 3. - М.: Логос, 2002, 680 с.

Самый авторитетный труд по истории феноменологии. Его перевод на русский язык, пусть и случившийся через полвека после первого оригинального издания, - безусловно, благое дело для нашего гуманитарного сообщества, большая часть которого не в состоянии осилить тысячестраничное наследие феноменологической классики. Автор лично учился у Эдмунда Гуссерля, хотя и недолго: всего только один зимний семестр 1924-1925 гг. Шпигельберг участвовал в феноменологическом семинаре, который Гуссерль вел для продвинутых студентов Фрайбургского университета. Поэтому причастником фрайбургской школы Шпигельберг себя не считает. Его феноменологическое становление произошло в Мюнхене под руководством Александра Пфендера. Взвешенно-отстраненное изложение - вот главное достоинство "Исторического введения" Шпигельберга, последовательно и равно обстоятельно излагающего идеи каждого из патриархов феноменологии: Брентано, Гуссерля, Шеллера, Хайдеггера, Сартра, Мерло-Понти. Книга "Феноменологическое движение" (1959) была написана уже в бытность Шпигельберга в Америке специально для американских студентов, до которых только-только начало докатываться эхо европейского феноменологического бума. У нас, конечно, другая ситуация. В России уже довольно давно сложилась своя феноменологическая школа. Но - может быть, как раз поэтому - еще раз припасть к истокам и нам не помешает.

Наталия Осминская

СОЦИОЛОГИЯ

Пьер Бурдье. О телевидении и журналистике. Пер. с франц. Т.В. Анисимовой и Ю.В. Марковой. - М.: Фонд научных исследований "Прагматика культуры", 2002, 160 с.

Казалось бы, книга не настолько фундаментальная, чтобы прочить ее на звание лучшей книги года. Это всего-навсего лекции, прочитанные Пьером Бурдье в Коллеж де Франс в 1995-1996 годах. Однако более актуального социологического издания назвать трудно. Недаром и сам Бурдье в том же 1996 году выпустил эти лекции отдельной книжкой и тем самым положил начало новому издательскому проекту: именно сборник "О телевидении и журналистике" открыл новую серию дешевых, рассчитанных на молодую аудиторию книг, посвященных самым насущным проблемам современного общества. Для российского читателя тема этих лекций столь же животрепещуща, как и для французских слушателей. Как устроена империя СМИ? Каковы профессиональные приемы журналистов? Как они манипулируют общественным мнением? Наконец, кто такие сами журналисты - циничные кукловоды или рабы глобальной масс-медийной системы? В общем, книга обоюдоострая и всесторонне интересная. Ее полезно прочитать и масс-медийным профи, и всем остальным смертным, кто имеет неосторожность проводить досуг за голубым экраном.

Наталия Осминская

ПСИХОЛОГИЯ

Александр Романович Лурия. Природа человеческих конфликтов. Объективное изучение дезорганизации поведения человека. Под общей редакцией В.И. Белопольского. - М.: Когито-Центр, 2002, 526 с.

Классика советской психологии, которая почти семьдесят лет дожидалась того, чтобы стать признанной в качестве таковой и под этой эгидой быть наконец рассекреченной и напечатанной. Книгу можно читать на разные лады. Можно рассматривать ее как уникальный материал к истории отечественной психологии. Ведь Александр Лурия наравне с Львом Выготским был главным преобразователем психологической науки в 1920-е гг., и - под этим именем он вошел в массовое сознание - отцом широко известного "детектора лжи". Можно читать ее просто как мемуарное свидетельство того времени, так как в экспериментах с преступниками и прочего рода асоциальными элементами, которые устраивали сотрудники Московского психологического института, рельефно проступают приметы эпохи повсеместной борьбы с классовым врагом. И, конечно, эта книга - для профессионалов. Главный вопрос, который интересовал Лурию, - как сказывается на поведении человека его психологическое состояние и можно ли вычислить психику по реакциям, - этот вопрос и поныне актуален и вызывает теоретические споры. Хотя чего там спорить? Лучший детектор истинности для теории "детектора лжи" - практика, а уж ее-то за последние семьдесят лет было с избытком.

Наталия Осминская

ИСКУССТВО

Л.Евсеева, Н.Комашко, М.Красилин, Игумен Лука (Головков), Е.Осташенко, О.Попова, Э.Смирнова, И.Языкова, А.Яковлева. История иконописи. Истоки, традиции, современность. VI-XX века. - М.: АРТ-БМБ, 2002, 288 с.

Очень удачный опыт синтеза академической учености и издательского чутья на массовый спрос. На сегодняшний день это единственное издание, где кратко, но энциклопедически полно излагается история иконописи - начиная с самых первых из известных нам византийских досок VI столетия и заканчивая образами последней четверти ХХ века. За академическую добротность издания говорит тот факт, что над текстом трудился целый коллектив ученых. Каждый из них был в состоянии написать такую книгу один, но в данном случае они выступают как узкие специалисты. Один автор пишет о византийской традиции, другой - о сербской школе, третий - о болгарской, четвертый - о современной русской иконе, пятый - о технических особенностях иконописи, шестой - о ее богословских основах. Полиграфическая сторона издания тоже не подкачала. Хотя книга и не альбомного формата, но на каждой странице - по три, четыре красочные иллюстрации, которые позволяют наглядно представить особенности каждой из школ и каждого из исторических периодов.

Наталия Осминская

Елена Борисова, Григорий Стернин. Русский неоклассицизм. - М.: Галарт, 2002, 288 с., 262 илл.

Альбом, способный удовлетворить самые разные вкусы и самые разные темпераменты. Для впечатлительных, но ленивых - почти три сотни роскошных иллюстраций: фасады, портики, эркеры, вестибюли, колоннады, замковые камни. Все в умопомрачительных ракурсах и бесподобного качества полиграфии. Для пытливых и продвинутых - пространный научный текст, написанный двумя докторами искусствоведения Еленой Борисовой и Григорием Стерниным. В тексте - все или почти все, что требуется для знаточеского подхода: аналогии с итальянским Ренессансом и русским классицизмом XVIII-XIX веков, культурологическое описание эпохи, и, конечно, дотошный разбор произведений неоклассицизма - архитектуры, живописи, скульптуры, предметов интерьера - от шкафов до бульоток - и даже книжной и журнальной графики. Ограничивает искусствоведческий анализ только хронология. Борисова и Стернин пишут только о первых двух десятилетиях ХХ века: послереволюционные годы - это уже совсем другая история. Наконец, для энтузиастов архитектуры с хорошей туристической подготовкой - каталог памятников неоклассицизма Москвы и Санкт-Петербурга, составленный специально для тех, кому эстетическое чутье не позволяет удовлетвориться альбомной иллюстрацией. Впрочем, пока зима да мороз, не грех с прогулками повременить и все-таки удовольствоваться фотографиями Игоря Пальмина. Они этого заслуживают. Честное слово.

Наталия Осминская

ФОТОГРАФИЯ

Елена Петровская. Непроявленное: Очерки по философии фотографии. - М.: Ad Marginem, 2002, 207 с.

Если не считать книг Михаила Ямпольского, посвященных в первую очередь киноэстетике, и нескольких работ Юрия Лотмана, также преимущественно кинематографических по содержанию, то Елена Петровская - первый отечественный автор, вплотную подступивший к философии фотографии. Петровская идет по стопам Ролана Барта и Вальтера Беньямина, основоположников философской поэтики фотографии, но отнюдь не след в след. На причудливом замесе семотических теорий и постмодернистских фотопроектов Синди Шерман и Бориса Михайлова Петровская разрабатывает теорию культурного зрения - как, через какие линзы, в каких преломлениях культурных стереотипов и клише мы воспринимаем мир вокруг себя. Фотография - это то, что позволяет уловить и сделать предметом "объективного разбирательства" мнимую субъективность зрительного восприятия. Так что и не фотографическое искусство само по себе становится предметом внимания Петровской, а то общее, бессознательно-массовое, что есть в нас, хотя бы мы и считали свой взгляд на мир предельно уникальным и неповторимым.

Наталия Осминская

ПРОДОЛЖЕНИЕ


Комментарии для элемента не найдены.

Читайте также


Наука может спасти ВПК, но спасет ли это страну

Наука может спасти ВПК, но спасет ли это страну

Андрей Ваганов

Высокие технологии в России рассматриваются прежде всего в плане создания новых типов вооружений

0
309
Президент Белоруссии призвал серьезно готовиться ко второй волне эпидемии COVID-19

Президент Белоруссии призвал серьезно готовиться ко второй волне эпидемии COVID-19

0
144
Транзит газа по газопроводу «Ямал–Европа» упал до десятой части от пропускной мощности

Транзит газа по газопроводу «Ямал–Европа» упал до десятой части от пропускной мощности

0
581
Минэнерго оценивает профицит на мировом рынке нефти в 7–12 млн барр. в сутки

Минэнерго оценивает профицит на мировом рынке нефти в 7–12 млн барр. в сутки

0
177

Другие новости

Загрузка...
24smi.org