0
2836
Газета Печатная версия

17.05.2018 00:01:00

Счастье: ингредиенты

Секс, свобода, риск и пироги по старинному рецепту

Владимир Соловьев

Об авторе: Владимир Исаакович Соловьев – писатель, политолог, критик.

Тэги: литература, искусство, счастье, иосиф бродский, сша, эмиграция, аль пачино, израиль, пруст, пушкин


Ревную – следовательно, существую. 	Тициан. Чудо ревнивого мужа. Фреска. Скуола дель Санто, Падуя (Италия)
Ревную – следовательно, существую. Тициан. Чудо ревнивого мужа. Фреска. Скуола дель Санто, Падуя (Италия)

Если бы я мог высказать, 

как я счастлив, я не был бы 

счастлив.

Шекспир. 

«Много шума из ничего»


От счастливого 

cоветского детства 

до счастливой 

американской старости

Нет, родоначальник неправ – на свете счастье есть, а не только покой и воля. И почему говорит загадками и не уточняет, что еще входит в состав счастья, окромя покоя и воли? Вообще, цитата хоть и цикада, но вовсе не обязательно аксиома, даже если в тему. Кому бы ни принадлежала. Сбрасывать Пушкина с корабля современности, конечно, не след, но и не верить ему на слово – каждому его слову. Пусть не давит на нас своим авторитетом. Как и никто другой, будто истина у них в кармане. Да хоть сам Эйнштейн! Элиот – тот и вовсе мрачному предался пессимизму, как взволнованная кошка у Саши Черного:

Birth, and copulation, and death.

That’s all, that’s all, that’s all, that’s all…

В смысле, умру – и ничего, лопух вырастет.

Ну, само по себе рождение – сперматозоид – живчик, везунчик и выживаго! – уже редчайшее счастье, учитывая, скольким не повезло родиться, а уж если подфартит дожить до упомянутого copulation – то и вовсе чудо, как и само совокупление. Чудо! Чудо! Чудо! Одно чудесатее другого. Ни привычки, ни привыкания. Сколько лет прожил, но никогда не перестану удивляться доверчиво, гостеприимно, нетерпеливо раздвинутым коленям возлюбленной женщины, а промеж – Святой Грааль.

Здесь требуется оговорка: человеку единственному в животном мире удалось обмишурить Бога, скорректировав Его самый великий замысел, и инстинкт продления рода, то есть жажду бессмертия у смертного, превратить в наивысшее блаженство, ограничив его репродуктивные функции. Помимо человека от секса кайфуют еще только белолицые капуцины и карликовые шимпанзе, но даже эти приматы не измыслили противозачаточные средства. Ха-ха!

«Это стоит всего на свете», – говорит героиня американского фильма Бергмана «Прикосновение», изменяя по любви любимому мужу. По моему опыту судя, такая любовь в жизни человека может быть только одна, на другие не остается никаких сил. Остальным, как сказала мне когда-то мой кратковременный ввиду моего отвала друг Таня Бек, – любопытство, что одного корня с любовью, но противоположно по смыслу: антонимы. Ну, само собой, любящий божественнее любимого – привет Аристотелю. В смысле, ответная любовь не так чтобы позарез – одной любви достанет на двоих с лихвой. Лично мне повезло: влюблен со школьной скамьи, заряд на всю жизнь.

Между рождением и смертью, испытать которую эмпирически на этом свете никому не дано, потому как нас уже нет, когда она есть, вдобавок к упоительным соитиям человеку дано так много прикольных, обалденных, кайфовых моментов в жизни, что я склонен, на свой субъективный манер, конечно, считать их составляющими счастья. Уж не знаю, родился я под счастливой звездой, в счастливой рубашке или с серебряной ложкой во рту, но прожил счастливую жизнь – от счастливого советского детства до счастливой американской старости. Пусть и не суеверно так говорить, пока не умер, всяко может еще случиться – у Монтеня есть специальная 

Запах любимой женщины – это ли не счастье? 	Пьер Огюст Ренуар. Обнаженная. 1880. Музей Родена, Париж
Запах любимой женщины – это ли не счастье? Пьер Огюст Ренуар. Обнаженная. 1880. Музей Родена, Париж

глава «О том, что нельзя судить, счастлив ли кто-нибудь, пока он не умер» с множеством примеров. Вот еще один пример, недавний: 35-летний сириец Наджиб Садди чувствовал себя настолько счастливым, что покончил с собой, а в предсмертной записке объяснил, что совершенно счастлив, но боится будущих несчастий.

А у меня не только никаких сожалений о прошлом, но и тревог за будущее – одно только упоение настоящим, в которое входит и упоительная сладость воспоминаний.

Осимхаим, как говорят израильтяне.

Залог бессмертия?

Проматывая свою жизнь назад, ретро, ничего не хочу даже гипотетически в ней менять: не только ввиду пассеистского фатализма, принципиального детерминизма, а объективного отсутствия в прошлом сослагательного наклонения – это еще как сказать! И, ясен пень, не в пошлом смысле, что жизнь удалась – даже если вовсе не задалась! Однако и не в благочестивой покорности в противоположном случае: «Неужели доброе мы будем принимать от Бога, а злого не будем принимать?» – как сказал Иов своей безыменной жене (2:9, 10). Не то чтобы счастье сплошняком и у Счастливцевых, к коим себя причисляю (а не просто к счастливцам!), случаются в жизни несчастья, но мое гедонистское восприятие и приятие жизни – да! – с оттенком мазохизма. Пример? Да сколько угодно!

Ревность взять. Не измену, а ревность, для которой измена вторична, а то и вовсе не обязательна – то ли есть, то ли нет? Пусть даже ревность зряшная, хотя кто знает. А воображение – да хотя бы ложное, но дорисует остальное – на что? Вот-вот: воображение порождает событие. Невинность как олицетворение порока & vice versa до бесконечности. Амплитуда колебательности – что твой маятник Фуко. Апофеоз релятивизма. Кто спорит, мука неизвестности, но мука сладчайшая, пусть оксюморон! Что я без ревности? Не только как муж в обоих смыслах, но и как писатель? Содержание жизни. Ревную – следовательно, существую. А посему, чтобы продлить свое существование в качестве мужчины и писателя, форсирую, стимулирую и даже симулирую ревность. Не собственничество а-ля Форсайт, а именно культ йони – ну, я об этом уже писал, сколько можно! Зато мой Пруст додумался до того, что мужчина оказывает честь женщине, которую ревнует.

Кто был счастлив несчастьем, жил и упивался им – так это мой друг Иосиф Бродский: пестовал свои несчастья, будь то измена любимой женщины с близким другом, преследования властей в СССР или крутое одиночество в США в первые годы эмиграции. Несчастья – питательная среда его глубоко пессимистической поэзии, как ни у кого другого из наших пиитов. Я об этом писал в своих книгах «Три еврея» и Postmortem, где приводил слова о Бродском, сказанные за столетие до его рождения князем Петром Вяземским, тоже поэтом: «Сохрани Боже ему быть счастливым: с счастием лопнет прекрасная струна его лиры». Вплоть до крайности, описанной другом князя, потомком негров безобразным: 

Все, все, что гибелью грозит, 

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья – 

Бессмертья, может быть, 

залог!

Запредельная догадка!

Кафедрал любви

Сейчас я листаю свою жизнь и вспоминаю другие ингредиенты счастья – не столь очевидные, как секс и свобода, и не столь парадоксальные, как ревность или риск: от книг до стихов, от путешествий до кино, а я не только книгочей, но и синефил, от музыки до еды. Духовное и материальное, высокое и низкое, хоть и не всегда разбираю в моем наоборотном мышлении, где чердак, а где подвал.

Нет, не чревоугодник, но вот очередная триада – кулинарная, слюнки текут при одном воспоминании. Волшебные пироги по старинному нормандскому рецепту в pissaterie на фьорде Сагеней в Квебеке, полакомиться которыми к здешним французам приезжают французы из Франции. Мейнские лобстеры, приготовленные в морской воде со сладкими зелеными внутренностями, tomalley, которыми профаны брезгуют и выбрасывают вместе с панцирем. Наконец, по утрам поповеры в Акадии, снова Мейн, – горячие, сочащиеся, поджаристые пустышки из блинного теста (типа). Отрываешь шляпку от ножки и заправляешь кленовым маслом с фисташками либо клубничным/черничным вареньем – буквально пальчики оближешь, что я и делаю взамен салфетки.

А грибные страсти-мордасти! Нет, не есть, хотя тоже не прочь, но искать и находить: грибник-низкопоклонник (в обоих смыслах). У меня даже есть рассказ «Лечение ностальгии грибами», космополитически переименованный опосля: «Моя родина, где растут грибы». Белые – на Анзере, острове Соловецкого архипелага, красные – в океанских дюнах близ Монтока на Лонг-Айленде, огромное семейство золотых лисичек – не помню где, зато помню, как представил подземный дворец их грибницы.

Запахи! Жимолость, когда обоняние опережает зрение и вдыхаешь аромат еще до того, как видишь цветы. Настоянный на солнце запах Акрополя: мрамор, сосны, агавы, маки, ящерицы, бабочки – коктейль благовоний, благая вонь! А как пахнет любимая женщина – зашибись! Запах женщины – привет, Аль Пачино. Перед тем как приступить, обнюхиваю с головы до ног – включая.

Архитектура: Пестум, где плакал от счастья, когда оказался там первый раз. Анкгор-Ват, который Моэм увидел накануне смерти и счел самым-самым, а уж он где только не побывал за свои 90+, и пятибашенный готический кафедрал в Лане извне и снутри – не собор, а лес, сказка, фуга, симфоническая многоголосица ракурсов, колонн, образов. И хоть люблю Нотр-Дам и кафедральные соборы в Реймсе, Руане, Шартре, Страсбурге, Кельне, Флоренции, Сиене, Сиракузах (минус Миланский – фиолетово), но приступ счастья испытал только в Лане. Дважды.

Страны: Италия и Америка, которые я исколесил вдоль и поперек. Плюс Израиль, где никогда не был и вряд ли буду – заглазно, заочно, виртуально, платонически: чудо ХХ века, как считал мой друг Фазиль. Мой вопрос: чудо рукотворное или нерукотворное, с вмешательством свыше?

Из рождающихся на наших глазах независимых стран, пусть в родовых муках и борьбе за выживание, а может, именно поэтому, прикипел душой к Курдистану, Каталонии и Украине. По контрасту, к государственным амбициям Квебека, Шотландии или Падании отношусь спокойно.

Алгоритм счастья

Еще раз: называю не лучшие и не лучших, но апогейные по пережитому и/или переживаемому сейчас, в памяти, счастью, которое, конечно же, не универсального, но субъективного свойства.

Две кинотриады. По фильму от Бергмана – «Седьмая печать», Тарковского – «Зеркало» и Офюльса – «Мадам Де». Или «Флирт»? Не знаю.

Кино про кино – а-ля Пиранделло: «Восемь с половиной», «Американская ночь», «Синема Парадизо».

Философия: Платон, Монтень, Фрейд – все с советской юности по сю пору.

Живопись: Дионисий – фанател с юности после первого посещения Ферапонтова монастыря, Пьеро делла Франческа – побывал везде, где есть его фрески и картины, и Магритт – в противовес Сальвадору Дали.

Ну да, книгоголик, упиваюсь чтением. Перечитываю свои книги вслед за чужими – когда целиком, а когда только отчеркнутое мною на полях.

Из книг – одна: предсказуемо Библия. Не вся, конечно, от корки до корки. Если выбирать триаду, то Бытие, особенно авраамическая часть – как семейная хроника становится всемирной историей, плюс Иов и Коэлет, у которого и позаимствуем определение счастья: веселиться и делать доброе в жизни своей.

Из древних, помимо шумеро-аккадского «Гильгамеша», мифы древних греков с апокрифами – «Одиссея» и фиванский цикл, не обязательно в пересказе Гесиода и Софокла. Предпочтительней Овидий в «Метаморфозах».

Любовные стихи: «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…», «Марбург», «Эротические сонеты».

Рассказчики: Моэм, Набоков, Владимир Соловьев (я). Из моей белой сотни малой прозы дюжина наберется (а потому троицу мне ну никак не отобрать), к которым применима формула «Над вымыслом слезами обольюсь».

Уж коли зашла речь о самом себе, то из крупных вещей: «Три еврея. Роман с эпиграфами», «Семейные тайны. Роман на четыре голоса», «Postmortem. Запретный роман о Бродском». Нет, не нарциссизм и не входящая ныне в моду сологамия: любите самого себя – этот роман никогда не кончается, вплоть до женитьбы на себе любимом/-ой. Скорее примеры творческой эманации: счастлив, когда писал, и счастлив, перечитывая.

Среди чужих романов впереди планеты всей – «В погоне за утраченным временем». Нет, не описка, а мое восприятие названия величайшей лирической эпопеи всех времен и языков, перечитываю бесконечно, чуть ли не с любой страницы. Все-таки не с любой, а только все, что касается переживаний полувымышленного авторского персонажа этой антимемуарной книги, которые, подобно фокуснику, Пруст извлекает из тайников подсознания в светлое поле сознания: любовь, ревность, умирание, смерть. Обретенное время, а точнее вневременье, – как компенсация утраченной жизни. С большим отрывом от Пруста – «Шум и ярость» и «Гепард». Все три романа – ХХ век и перевод. У нас, русских, ничего подобного не создано. Говорю о счастье сопереживания, а не о литературных достижениях позапрошлого столетия типа «Анны Карениной», «Подростка», «Красного и черного», «Холодного дома» и «Лунного камня». Попутно отмечу, что великие романы, прустовский включая, не могут быть совершенны по определению, но гению прощаются все художественные огрехи и провалы, тогда как негению – Набокову, например, – ничего не остается, как быть перфекционистом.

Музыка. Коли из наслаждений жизни одной любви музЫка уступает (Пушкин) и в музыке больше правды, чем во всех прочитанных мною книгах (опять мой вездесущий Пруст), то троичные преференции невозможны ввиду многочисленности головокружительных, полуобморочных, счастливых слушаний.

Еще одно исключение из троичного правила – мои коты: все четыре – Вилли, Чарли, князь Мышкин и Bonjour. Счастлив был с ними по жизни и вспоминая их postmortem. Какая счастливая мука, когда они являются во сне и наяву.

Тайна счастья

Вот только не знаю – опуская другие райские триады, дабы не впасть в перечислительность, – счастлив ли я был тогда или счастлив сейчас, когда меня, как током, ударяют прекрасные мгновения прошедшей жизни, которые, супротив Гете с его анабиозом, я никогда не хотел остановить, зато теперь пытаюсь возобновить, вызвав их из подвалов памяти, и рационально выстроить реестр счастья в форме ингредиентов и триад. Возможно ли воспринимать счастье синхронно или счастье нам дано только как флешбэк – в импульсивных всплесках, вспышках и сполохах памяти? Принципиальное несогласие с Руссо: люди счастливы только в преддверии счастья. Ха-ха: в преддверии влагалища, а не в нем самом, да? А если всерьез, с точностью до наоборот: счастье – это постдействие счастья, испытанного, но не осознанного, часто через пропасть времени, когда счастливые мгновения жизни опрокинуты в прошлое и незримо присутствуют только в памяти, пока их не высвечивает внезапная и опять-таки мгновенная зарница. Тогда, в прошлом, мне было достаточно тех чудес, что со мной происходили, но я не воспринимал их как чудеса, а только теперь, когда по волшебному мановению память включает воображение. Разве возможно вообразить то, что с тобой и так происходит? Даже если это игра ложного воображения и возвышающий обман, хотя как знать – Платон с Пушкиным могли и заблуждаться. Неосознанность счастья, когда оно с тобой случается, – вот в чем тайна счастья. Ошибка моего мемуарно-аналитического пятикнижия «Памяти живых и мертвых», что я больше полагался на воспоминания и редко давал волю памяти. Воспоминания и память – антонимы.

С ссылкой на св. Силуана Афонского: «А пишу я сейчас, потому что со мной благодать. Но если бы благодати было больше, я писать бы не смог». Вот-вот, эту недостачу я и восполняю, отчитываясь этой прозой перед моим alter ego, единственным покамест читателем.

Чтобы память о счастье пережила счастливого человека.

Уж коли по жанру почти центон, да здравствуют завтрашние облака и мир без меня!

Нью-Йорк (США)


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.

Читайте также


Вот почему американцам никогда не одолеть русских

Вот почему американцам никогда не одолеть русских

Александр Шарковский

Заокеанский вариант поговорки российских военных: "Бог создал Сочи, а дьявол – Могочи"

0
1008
США снова обезглавили пакистанских талибов

США снова обезглавили пакистанских талибов

Владимир Щербаков

0
2159
Как погибла целая бригада морпехов США

Как погибла целая бригада морпехов США

Владимир Щербаков

0
8731
Как добиться политубежища в Америке

Как добиться политубежища в Америке

Алексей Горбачев

Заместитель госсекретаря США Карл Риш рассказал "НГ", кому его страна готова предоставить защиту

0
3408

Другие новости

Загрузка...
24smi.org