Развился целый бизнес на народолюбии
Есть одно различие между текущим годом и двадцатью предыдущими – умственное. Все-таки за этот год специалисты стали весомой силой. Политики перепугались и стали прислушиваться к их болтовне. Кризис возобновил связь между спором концепций и осуществлением власти. Даже профессоров иной раз приглашают в правительство и цитируют. Профессора пописывают, президент-читатель почитывает. Но такая обратная связь усилила конфликт интересов. Теперь специалист обязан решать, выступает он в роли заинтересованного лица или в собственной роли, эксперта? Он хочет заклеймить или помочь разобраться? Теперь это два разных занятия. Вдруг наметилось влиятельное экономическое сообщество, отдельное от власти. Да и власть начала рассуждать вслух. Суверенная демократия многим казалась лозунгом. Статья Медведева – это заявка на концепцию разумной политики.
Шестопал: Или он пропагандист-агитатор?
Павловский: Давайте не жалеть власть, а рассмотрим, вокруг чего и какие круги она нарезает. Зимой я уверенно говорил – «это кризис власти», но кризис чего собственно в ней? Это в Америке сентябрь 2008-го был черным, а у нас-то был самый оптимистичный докризисный месяц. За год оптимисты подразорились. Пессимистов стало больше, чем оптимистов, но даже пессимисты счастливы, и вы не скажете, что люди зомбированы. Нет, все реалистически оценивают состояние своего текущего счета. Доверие к «Единой России», Путину и Медведеву – меньше 55% не предлагать, далее к 80-ти. Центр инициативы по-прежнему находится на двух концах Нового Арбата, то есть трассы «Кремль – Дом правительства». И он по-прежнему пользуется всенародным доверием. Многое стало другим, только не это. Почему? Потому что власти спасли общественное большинство, пожертвовав при этом экономической оптимальностью.
Когда мы говорили о перспективах кризиса, он только начинался и еще не решили, кого спасать – экономику или политику? Дерипаску с Фридманом или путинское большинство, то есть социальный стандарт населения? Еще мечтали о высоком, и приоритетом казалось спасение банков и корпораций. Кого тогда жалели, помните? Жалели не бабу Маню, жалели миллиардеров – лоцманов экономики, жертв злого премьера, который их так «кошмарит». Сегодня корпорации – мишень общественного негодования, олигархи поникли, они молчат, им не доверят и шариковой авторучки. Власти решили спасать большинство – и спасают большинство. Ну как водится, развился отдельный целый бизнес на антикризисном народолюбии.
Сцена политики ожила, хотя я бы не сказал, что это очень приятное место. Явились новые профсоюзники с активностью поверх старых профсоюзов. Но появились и новые экстремисты, разных видов униформы и степеней придурочности. Как нацистские в обычном смысле слова, так и новые – хардлайнеры, любители здоровой жизни нацифицируются, возникают кавказские движения, подражающие белонацистам из ДПНИ. Среда вскипает. Кое-кто взялся постреливать то в правозащитников, то в имамов. У нас появился феномен нового – серого терроризма, с неплохими аппаратными связями.
Тандем. Я и год назад говорил, что разговоры о развале тандема – сплетни вне контекста. Но год-полгода назад Медведев казался редактором второго издания путинской стратегии. Он вносил стилистические поправки в политику стабильности. Сегодня явно Медведев – автор, и мы спорим – чего именно? Медведев заявляет о своем авторстве в новом десятилетии. Его статья – заявка на будущее: вы со мной? Сделана заявка на большинство. И я бы присоединился к тем, кто говорит, что это самая трудная политически часть заявки. Создать новое большинство – это значит создать работающее поле новых политических связей. Это коммуникационно-кадровая, лидерская задача. Заявка делается в форме, где поздно дать задний ход. Нельзя сказать – ну ладно, погорячился я, в целом все у нас хорошо. Нет, ему придется называть следующие шаги, а назвав, сделать их.
Можно ли модернизировать демократию
Если по пяти инновационным направлениям задача решаема, потому что она технологическая, то в центральном вопросе «модернизировать российскую демократию», как у него сказано в статье, главная трудность. Потому для этого нет пока инструментов, надо завести и привести в движение всю конституционную машину. Даже привести в движение одну партию «Единая Россия» будет трудной задачей.
Малашенко: Такое ощущение, что то, что Медведев сказал по поводу модернизации, демократии, это как бы эхо того, что говорил Путин. Оба признают, что демократия в России слабая. Но, посмотрите, оба дружно против выборов губернаторов. Ну не хотят они усиливать демократию хотя бы на этом направлении.
Павловский: Да, была слабая, а нужна сильная. Сильная демократия Медведева – это общая у них с Путиным модель демократии «суверенной». Сильная демократия – это государство, открытое обществу, чуткое к его разнообразию, и даже его слабостям. Работающее с реальной, то есть сложной, Россией. Пока же политическая система у нас функционирует, но не живет. Медведев мельком заметил в статье, что вот беда – даже лояльные силы молчат. А что им делать? У них нет свободного поля действия. Медведев размечает это место – сперва только для диалога, дискуссии с разными силами общества. Но площадки действия он еще не назвал. Может быть, это вопрос к будущему Посланию президента.
Орлов: У меня ремарка по поводу нового большинства. Мне кажется, что новое большинство будет создать практически невозможно и технологически, и идеологически. На какой основе это большинство возникнет? По какому поводу? С какой стати? Не говоря даже о том, что возникает на самом деле очень существенная проблема. Ведь путинское большинство создавалось из разных социальных сегментов. Оно в свое время существенно эволюцию претерпело. Я говорил о новом путинском большинстве в 2005 году, когда после монетизации льгот оно приобрело иной характер. Чтобы создать новое большинство сегодня, придется деконструировать систему общественной поддержки власти. Зачем?
Мне кажется, это существенная проблема. Может быть, ключевая. Большинство, которое сложилось, – это серьезный социологический феномен. Без стабильно высокой поддержки гражданами Путина, Медведева и «Единой России» уровень стабильности системы был бы гораздо ниже. Как мне кажется, нужно ценить это большинство само по себе. Оно не передается как маршальский жезл, как эстафетная палочка, цепь мэра. А при попытке создать новое большинство неизбежно подвергнется эрозии и распадется. И эта угроза может быть даже сильнее, чем в конце 2004 – начале 2005 года, когда происходила монетизация льгот и когда рейтинг Путина резко пошел вниз. С моей точки зрения, это очень ответственный момент. Социальная основа для модернизации, поскольку путинское большинство претерпело существенное изменение. Это не то болото, которое было в 2003 году, это новая социальная коалиция. Оно вполне может быть основанием для модернизации, оставаясь при этом путинским большинством. Переформатирования, да еще в период кризиса, оно не выдержит.
Малашенко: В случае необходимости мы знаем, как любое большинство можно на кого угодно переформатировать, контролируя электронные СМИ, давая говорить одним и не допуская на экран других. Рейтинг любого вождя зависит от его рекламы.
«НГ»: Путин в свое время не получал эти полномочия?
Орлов: Путин ничего не получал «на блюдечке». В этом все и дело.
Павловский: Я требую сатисфакции, как автор термина «путинское большинство». Даже временное большинство создать страшно трудно. Создать большинство устойчивое – высший пилотаж, требующий виртуозной балансировки. Вы предлагаете взять и уничтожить устойчивое общенациональное большинство? Нового вам не создать. Но факт, что путинское большинство пока не стало большинством за модернизацию. Это немодернизационное большинство, с присутствием внутри него консервативных, антиреформистских групп. Такие группы названы Медведевым в его статье и ясно обозначены им как враги. Они описаны как политические противники народа и президента. Большинство сохранится, только если блокирует эти группы, обновив собственные привычки. Такое реформированное путинское большинство можете называть медведевским. Это дело вкуса либо пропаганды.
Большинство – это кто?
Шестопал: Хочу задать вопрос на уточнение. Мы говорим о путинском большинстве как о большинстве массового избирателя, массовых граждан? Мне кажется, что здесь социологически должен быть гораздо более тонкий анализ. Из каких групп это большинство состоит, что это за люди, с какими они мотивами, какие у них ценности и т.д.? Здесь совершенно очевидно, что за эти годы консолидации большинства населения из числа тех, кто поддерживает власть, поддерживает ее осознанно, радуется успехам и т.д., мы потеряли очень серьезный сегмент в обществе. Это средний класс, то есть это люди молодые, образованные и т.д., они ушли из этого. Потому что они перестали смотреть телевизор, перестали читать газеты.
Орлов: Если они не смотрят федеральные каналы, это не свидетельствует о том, что они не поддерживают власть, не входят в систему массовой поддержки. Используются же разные инструменты мобилизации – в том числе ориентированные на средний класс и молодежь.
«НГ»: Им это становится безразлично?
Шестопал: Они отчуждены.
Виноградов: Тема большинства, конечно, виртуальна, но я все же выскажусь. Сегодня в статье Медведева допущено сознательное противоречие. С одной стороны, он пишет «мы с большинством населения», с другой – говорит о патерналистских настроениях большей части общества. Это звучит как сигнал о том, что «большинства» для предложенного проекта не будет до тех пор, пока в обществе не будет преодолена патерналистская инерция.
График подготовлен компанией «Медиалогия» специально для «НГ» на основе анализа информации в более чем в 120 открытых источниках федерального уровня.
«НГ»: Во все выступлениях есть некое противоречие. С одной стороны, почти все выступающие ораторы говорили о том, что тандем существует, разлада в нем нет. И тем не менее по высказываниям чувствуется, что в своей статье Медведев как бы бросает вызов путинскому большинству?
Виноградов: Очевидно, что картина будущего лично Медведева и лично Путина различается.
«НГ»: Никто не ответил на вопрос, обозначились ли различия в подходе премьерских и президентских инициатив. Никто не охарактеризовал действия властей. Что делалось для использования кризиса в плане перестройки не только экономики, а вообще нашего отношения в целом?
То, что мы сейчас имеем, выглядит как жизнь в кредит
Член научного совета Московского центра Карнеги Николай Петров:
Должен сказать, что по многим пунктам диагноз, который ставит президент, мне ближе, чем целый ряд экспертных заявлений, которые прозвучали.
При этом, однако, в заявлениях президента бросаются в глаза две вещи. Во-первых, президент в них выглядит не как действующий глава государства, а скорее как кандидат на этот пост или как лидер оппозиции: он дает четкий критический анализ ситуации, описывает довольно радужные перспективы, но гораздо менее склонен говорить о том, что конкретно надо сделать, чтобы перейти от одного к другому. И второе: бросается в глаза, что президентская критика весьма дифференцирована: она остра по отношению к тем сюжетам, которыми непосредственно занимается правительство, – экономики, бюрократии, и практически отсутствует там, где все зависит от президента лично, – в отношении политической системы. Складывается ощущение, что там, где президент может действовать непосредственно, он не видит особых причин действовать, а там, где он видит непорядок, из этого не вытекают никакие действия.
Что касается политических и бизнес-элит, то, мне кажется, есть растущее осознание того, что тандем, вся эта не очень функциональная усложненная конструкция – это была ошибка. Тандем нефункционален, он не работает в кризис, и если тогда, когда его задумывали и строили, – в ситуации экономического благополучия, можно было делать какие-то надстройки такого рода, то в ситуации кризиса даже формальное наличие двух лидеров сильно усложняет оперативное принятие управленческих решений и вносит дезорганизацию в и без того очень неэффективную систему управления. Поэтому мне кажется, что эта конструкция будет разрушена, и скорее раньше, чем позже.
Что касается действий властей – кроме финансового пожаротушения их не было, по сути дела, и ситуация была законсервирована. Власти не столько боролись с кризисом, сколько покупали себе отсрочку от кризиса. Причем отсрочку не активную, используемую для перегруппировки сил, пересмотра ошибочных решений, неэффективных схем и т.д., а пассивную – лишь бы переждать сложное время, а там вернуться к тому, что было.
То, что мы сейчас описываем иногда как относительно благополучное прохождение этого года, это, по сути дела, была жизнь в кредит. Мы откупились от того, чтобы с кризисом иметь дело сейчас, когда с ним борются все остальные. Но это не значит, что он нас миновал и что нам не придется решать проблемы, с которыми сталкиваются другие страны. Речь идет о той замечательной «подушке», которая позволила нам прожить, не особенно задумываясь о том, что происходит. И в этой связи возникает вопрос: может, лучше было бы, если бы менее консервативный и менее эффективный Минфин не накопил бы все это, дав нам возможность не особенно задумываться ни о сегодняшнем, ни о завтрашнем дне? Мы живем сейчас, не только спуская ранее накопленное, проедая вчерашнее благополучие, что, конечно, нездорово, но и проедая благополучие завтрашнее, что хуже. Посмотрите, что делается с региональными бюджетами: бросив все средства на решение главной задачи – «откупиться от населения», – они срезали все инвестиционные проекты, сокращают вложения в инфраструктуру и т.д. Всячески давя на бизнес с тем, чтобы он никого не увольнял и максимально всем все выплачивал, власть сейчас фактически режет курицу, которая только и способна нести яйца.
Посмотрите, что-нибудь делалось для модернизации экономики? Пересматривалась ли та концепция, глубоко, на мой взгляд, ошибочная, которая была принята в конце второго президентского срока? Нет! Здесь было сказано об изменении отношения к госкорпорациям. Но это же не просто люди и не просто организационные схемы – это большая стратегическая ошибка в отношении модели экономического развития, которая должна прийти на смену модели восстановительного экономического роста. Посмотрите последний международный рейтинг Doing business-2010, насколько просто или тяжело делать бизнес. Россия даже несколько спустилась в нем и теперь занимает 120-е место среди 180 стран. Это означает, что, как только кризис действительно будет заканчиваться, мы станем еще больше проигрывать в конкуренции за привлечение денег, за привлечение прямых инвесторов и т.д. Бездействием сейчас, во время кризиса, мы закладываем ухудшение ситуации, когда начнется выход из кризиса.
Теперь понятно, что еще одной ошибкой была декларация того, что у нас самих есть достаточно денег и ресурсов, нам не нужны никакие инвесторы, и мы все сделаем сами. Это не получится хотя бы потому, что средств для этого нет. А после кризиса будет острая конкуренция, в которой Россия уже сейчас очевидным образом начинает уступать даже своим соседям. Мы находимся в тупике, при этом с ложным ощущением, что все в относительном порядке и что вот-вот, как заявляют руководители правительства, все рассосется. А оно не рассосется.
Цена рейтинга
Если посмотреть на антикризисные мероприятия, – это игра в короткую, ставка на сохранение рейтинга лидеров и социального спокойствия любой ценой. Прозвучало, что у нас замечательные достижения, сохраняется высокий рейтинг. Какой ценой этот высокий рейтинг сохраняется? Сохраняется ценой расходования половины всех средств, которые у страны были, только на поддержание этого рейтинга. Я не к тому говорю, что рейтинг не важен, он в ситуации, когда нет институтов, жизненно важен для системы. Но одновременно ничего другого не выстраивается. За те полтора года, что Медведев находится у власти, ни на йоту не стали сильнее институты. Медведев был и остается намного слабее Путина. Но система жизнеспособна тогда, когда есть какие-то реальные институты. Их, по сути, нет, и за последнее время действующие не стали сильнее, не появились и новые. Если посмотреть на действия правительства, они все исключительно бюджетно-финансовые, экономические. Была принята идея – не менять собственников и не отдавать активов. Вот на ее реализацию были потрачены колоссальные деньги, но это не модернизация. То есть негативные последствия кризиса уже по нам ударили, а абсолютно никакого позитива в смысле увеличения конкурентности, выбраковки недостаточно эффективных структур, собственников и т.д. нет и не предвидится.
Тандем – это рыба, у которой хвост раскрашен под голову
Президент и премьер, их инициативы – все это сложно оценивать, потому что слишком различны вес фигур и функции их в системе. Привычно используется ярлык «тандем», но хорошенький тандем, где есть человек, который крутит педали, и есть человек, который всем улыбается и только говорит: «Мы в тандеме, и давайте сохраним такой тандем». Здесь есть проблема, и очень серьезная. Владимир Путин – это пилот планера, который поймал очень мощный и долгий восходящий поток. И это продолжалось так долго, что у него самого и у многих окружающих окрепло ощущение, что дело не в потоке, а в том, как замечательно и искусно он рулит. Он стал закладывать разные виражи, и мы еще не до конца поняли, осознали и прочувствовали, насколько эти виражи пагубны для экономики страны.
Малашенко: Земля стала дальше.
Петров: Земля стала дальше. Власть к кризису оказалась абсолютно не готова и только и занималась, что заклинаниями о том, что Россия – это остров стабильности в волнах откуда-то пришедшего кризиса. Кризис к нам пришел, как Гитлер в 1941 году, и никто его не ждал, никто к нему не готовился.
Правительство, и это очень важная вещь, не было даже до конца сформировано, когда начался кризис. Мы находились в стадии формирования правительства, и по мере формирования оно на марше вступало в борьбу с кризисом, и далеко не очень эффективно все это получалось. Считается, что у Медведева гораздо более адекватное представление о ситуации в экономике. Не важно, что он был в команде, реализовывал путинскую стратегию, он все-таки был несколько в стороне, и в этом смысле у него нет того груза прошлого, груза больших достижений (и реальных, и мнимых), которые есть у Путина и которые мешают ему отказываться от чего-то сегодня. Но реальных инициатив у Медведева практически нет, если не называть инициативами какие-то правильные призывы общего плана. То письмо, которое мы сегодня видели, и яркое выступление Медведева на Красноярском экономическом форуме за полгода до выборов, они чем-то похожи. Тогда он был большим экономическим либералом, но это был кандидат в президенты. А теперь президент, который уже находится в середине своего срока, вдруг говорит: давайте подумаем, куда идти, у нас такие светлые замечательные появляются идеи, планы и т.д. Письмо, в котором отечественный бизнес объявляется по большей части ничего не предпринимающим и противящимся модернизации, вселяет сомнения и в адекватности экономических представлений президента.
Проблема, однако, не только в адекватности представлений, но и в глубине проработок или, вернее, в отсутствии проработок. Предложения Медведева, как и вся бурная дискуссия последних недель, – это одноходовки. Они ни на чем серьезно не базируются, из них ничего не вытекает. Это не настоящие айсберги, у которых основная масса находится под водой, а пенопластовые – все на поверхности. Да и некому подготавливать Медведеву инициативы, кроме, пожалуй, судебных. Может быть, некий задел на будущее способна будет создать новая президентская комиссия по модернизации экономики, но если это и так, то на очень отдаленное будущее.
Губернаторы. Новая система их назначения тоже строилась не под кризис. Я всегда был противником системы назначений и тогда, и тем более сейчас. Смешно, когда власть вдруг начинает призывать губернаторов не прятаться под столами и быть более активными. Она сама все сделала для того, чтобы губернаторы были неактивными, были не политиками, а серыми чиновниками, чтобы их успешность измерялась не успехами регионов, а тем, как быстро и четко они рапортуют о выполнении поступающих из Москвы приказов.
Орлов: Есть система мониторинга.
Петров: Это долгая песня, и, если будет возможность, я с удовольствием об этом поговорю подробнее. К губернаторам власть сейчас, и я рад, что Елена об этом тоже говорила, подходит утилитарно, как к руководителям неких территориальных подразделений большой корпорации. Их сейчас точно так же начинают менять в рамках ротации, как начальников милиции или других федеральных чиновников в регионе. Идея при этом такая: нормальный менеджер может справиться с любым отделом. Он сегодня руководит ведомственным подразделением, Министерством сельского хозяйства, завтра мы его кинем на регион, если он хороший менеджер, он справится.
Эта логика абсолютно порочная и абсолютно неработающая в кризис. Потому что даже самый замечательный менеджер, если он приходит в новый для него регион и никого и ничего там не знает, он ничего реально сделать не может. Новые назначения губернаторов – это продолжение варяжской модели. За тот год, что прошел с нашей прошлой встречи, появилось два-три нестандартных назначения, о которых много говорят, но в массе своей это опять варяжская модель. Губернаторов Кремль видит в качестве громоотводов, в качестве козлов отпущения в случае дальнейшего ухудшения ситуации и нарастания социального недовольства. Обнародованный в мае отчет фонда «Общественное мнение» не случайно появился и четко это показывает. Другое дело, что вряд ли удастся локализовать социальное недовольство на уровне губернаторов. Если президент говорит, я назначаю достойного и эффективного губернатора, а потом оказывается, что губернатор во всем виноват. Следующий вопрос понятный и очевидный: а кто этого губернатора назначил и говорил, что он хороший, что он справится и т.д.? И поэтому тот рейтинг, на который уже брошено столько ресурсов, он в этом смысле находится под угрозой.
И последнее, по поводу прогноза. Мне кажется, что сейчас все только начинается. Мы прожили год, как бы готовясь к тому, что будет дальше, и не очень хорошо подготовились. Мы сейчас имеем завышенные ожидания, имеем заявления о завершении кризиса и т.д., но дальше систему все равно ожидают серьезные перемены. Здесь я прихожу к своему прогнозу прошлогоднему, который не сбылся. Суть его заключалась в том, что у системы нет выбора: либо ускоренная эволюция – и тогда она в состоянии ответить на новые вызовы, или она не в состоянии – и тогда ей на смену приходит другая система. Этого пока не произошло.
Малашенко: Это замечательный вывод, Николай, но, по-моему, эта система не сможет эволюционировать. Не хочет.
Орлов: Любая система, если она не закрыта, может эволюционировать.
Петров: Система не смогла, и теперь уже ясно, что сама и не сможет выйти из ситуации третьего срока «сверхуправляемой демократии». При этом если первый путинский срок был временем укрепления государства и восстановления управляемости в системе, второй – временем усиления присутствия государства всюду – уже сверх рационального, к тому же загнивания системы государственной власти изнутри; то третий, похоже, станет временем распада системы.
Владимир Скосырев 
