ФИЛИЛОГИЗМАНИЯ,
или Универсум, разложенный по полочкам
 Цель любого коллекционера – воссоздать Вселенную в миниатюре. Фото ИТАР-ТАСС |
Сразу после Второй мировой войны в некоторых странах Западной Европы в расписание предметов начальной школы была включена… филателия, то есть собирание знаков почтовой оплаты (почтовых марок). Филателия, как давно подметили, оказывает чисто терапевтический, антистрессовый эффект. Для детей, переживших войну, это было более чем актуально.
А вот совсем недавно попалось на глаза другое сообщение. Психологи установили, что если ваш муж – филателист, то вам крупно повезло: существо более подходящее для семейной жизни в психоэмоциональном плане трудно представить…
Все это пришло на ум мне, когда я перелистывал очень любопытный справочник – «Научная элита. Кто есть кто в Российской академии наук» (М.: Гласность, 1993). Подготовленный почти двадцать лет назад не аппаратом Управления кадров РАН, а профессиональными журналистами, он включает и короткую (кратчайшую!) информацию об увлечениях нашей научной элиты. Ответили на вопрос о своих увлечениях не все, но многие. Ни в одном сугубо академическом справочнике такого не найдешь!
Я не поленился, посчитал – и оказалось, что филателия – самое распространенное увлечение среди действительных членов и членов-корреспондентов нашей академии. Этой страстью оказались заражены биологи, физхимики, зоологи, механики, геофизики, геохимики, чистые физики, геологи, океанологи, физиологи… Повторяю, это данные на 1993 год. Было бы любопытно сравнить их с современными. Но, думаю, филателисты опять бы вырвались вперед.
Коллекционированию как социальному, психологическому и даже физиологическому феномену посвящено вполне приличное количество серьезных исследований. Например, первая книга Питирима Сорокина, возможно, самого значительного социолога XX века, была посвящена теоретическим основам фалеристики: «Преступление и кара, подвиг и награда. Социологический этюд об основных формах общественного поведения и морали» (СПб., 1914). Фалеристика, напомню, это коллекционирование орденов, медалей, наградных знаков, значков.
И все-таки феномен собирательства, коллекционерства остается еще во многом загадочным. А уж тема ученые-коллекционеры и вообще – непаханое поле для науковедения и социальной истории науки. Хотя кое-какие попытки вступить на него уже сделаны. «Коллекционирование – это эмпирическое исследование, оторопевшее под очарованием собранного материала, а коллекционер – зачарованный странник околонаучного познания» – такое определение дает Александр Малинкин в своей книге «Коллекционер. Опыт исследования по социологии культуры» (М., 2011). Ну что ж, коллекционирование как околонаучное познание – это можно принять хотя бы в качестве первого приближения. Заметьте, не псевдо-, не квази-, не лженаучное, а именно – околонаучное.
Первое, что очевидно напрашивается, коллекционирование – это реинкарнация, эдакое видовоплощение такой важной составляющей научного познания, как систематизация. Систематики и систематизация – это становой хребет и научного сообщества, и науки. Великие систематики очень часто были и великими коллекционерами: Аристотель (собирал коллекцию растений), Ньютон (коллекционировал научные и химические приборы, оптику), Линней (о нем немного ниже), Ломоносов (библиофил, коллекционировал минералы), Дарвин (этот чего только не коллекционировал!), Менделеев (билеты, квитанции – отовсюду, где бывал; а кроме того, чемоданы)…
«Научные открытия, появление новых технологий и новой техники, а соответственно и новых материалов приводит к возникновению новых видов коллекционирования, – сошлюсь еще раз на работу Александра Малинкина. – Более того, сама идея коллекции эволюционирует вместе с прогрессом науки и техники». Так, в XVI веке первый директор Пизанского ботанического сада Лука Гини изобрел способ засушивания растений в бумаге. И сразу же появляются гербарии и коллекции гербариев. Тот же «северный Плиний», Карл Линней (1707–1778), не удержался от восхищенного восклицания: «Гербарий выше всяких похвал». Недаром гербарии называли Hortus siccus – сухой сад. Но не только гербарии были предметом коллекционирования Линнея.
«Видел бы ты, мой читатель, его музей, открытый для слушателей; исполненный удовольствия и восхищения, ты испытал бы любовь к его хозяину, – в своих многочисленных автобиографиях Линней писал о себе в третьем лице. – Потолок он украсил птичьими перьями, одну из стен – традиционными одеждами лапландцев и другими редкими объектами, вторую стену – крупными растениями и ракообразными, а вдоль двух остальных в идеальном порядке расположились естественно-научные и медицинские книги, приборы для анализа руд и металлов, камни. Угол комнаты занимали высокие ветки деревьев, в которых жили почти 30 видов птиц, прирученных им, и, наконец, внутренние стороны окон были оккупированы большими глиняными горшками, наполненными землей, питавшей редчайшие растения». Типичный случай фитофилии – коллекционирование комнатных растений.
Тем более удивительно после такого описания, что Линней игнорировал такое мощное средство научного исследования, как микроскоп, который в его время уже был весьма совершенным инструментом. Линней подтрунивал над микроскопистами, изучавшими растения, называя их «ботанофилами», но не ботаниками. «Любители ботаники, – писал он в Philosophia Botanica, – это те, кто сообщали разные сведения о растительности, хотя бы они не относились непосредственно к ботанической науке – например, анатомы, садоводы, медики и многие прочие».
Но как бы там ни было, именно Линней полагал, что еще в течение жизни он получит полное представление об универсуме. «Дух систематизации или амбиции охватить всю действительность во всеобъемлющую сеть пронизывали этот линнеевский XVII век», – пишет современный шведский биограф Линнея Гуннар Бруберг. А ведь это и есть предельная цель (мания) любого коллекционера, то есть систематика. Даже если «тематический фетишист» (еще одно определение коллекционера по Малинкину) и не хочет себе в этом признаваться. К счастью, цель эта недостижима.
Но стремление достичь ее, а главное, уверенность в ее достижимости – в XVI и XVII веках было тотальным. Проявлялось это порой в весьма экзотических формах. Эпоха великих географических открытий – Новый Свет, Дальний Восток, Арктика – породила помимо всего прочего и вспышку интереса к собиранию… экзотических, редких шкатулок. «Агаты, янтари, яйца редких птиц, черепа и скелеты выставлялись на модных показах в драгоценных китайских лакированных шкатулках, которые сами по себе являлись объектами коллекционирования, – отмечает Марина Бьянчи, профессор экономики в Университете города Кассино. – Естественные, искусственные и «сверхъестественные» объекты в коллекциях эпохи Ренессанса были тщательно отобраны с целью формирования миниатюрной копии Вселенной в ее бесконечном многообразии» (курсив мой. – «НГН»).
Впрочем, коллекционирование «сверхъестественного» – это отличительная черта не только ренессансного мышления. Скорее всего это какое-то внутренне присущее любому коллекционеру свойство на уровне онтологическом. Вот и физик академик Анатолий Алексеевич Дородницын (1910–1994), например, как свое увлечение отметил «коллекционирование необычных естественных объектов».
Другими словами, копия бесконечности – вот трансцендентная цель коллекционирования. Тут можно подняться до таких высот или, наоборот, рухнуть в такие глубины смысла, что дух захватывает. Найти закономерность, совладать с видимым окружающим хаосом Природы – это под силу было только систематикам.
Писатель-фантаст Борис Стругацкий, астроном по образованию (изучал в Пулковской обсерватории происхождение и эволюцию одного из типов двойных звезд), сверхэмоционален, когда речь заходит о его любимом увлечении – филателии. «О, марочки мои, марочушечки, – восклицает Борис Натанович в 2010 году в письме к Геннадию Прашкевичу; последний включил эти слова мэтра фантастики в только что вышедшую в серии ЖЗЛ книгу «Братья Стругацкие». – Я филателист-тиффози с 1948 года <…>. C тех пор чего я только не собирал: и «Космос», и английские колонии с Англией вместе (жалкая попытка – такое под силу только Королевскому дому), и «первые серии стран мира», и «1942», и Боснию-Герцеговину, и Россию, и – почти все это время – СССР, СССР, СССР – «советы»… Последние десять лет, постарев и остепенившись, прочно и навсегда остановился на теме «Почта РСФСР. 1917–1923». Письма, открытки, бандероли того времени, почти бесконечное разнообразие тарифов, инфляционных переоценок, тщательно изученный великими предшественниками и тем не менее таящий новые и новые открытия, открытьица, неожиданности и нюансы мир. Мир, куда можно нырнуть с головой. Где ты – все: и Колумб, и Петр, и Билл Гейтс в одном лице.
 Великий лепидоптеролог Владимир Набоков. Фото из книги Б. Бойд. Владимир Набоков. Американские годы. М., 2010. |
О марочки вы мои, марочушечки! Только вы одни мне никогда не измените!» (курсив мой. – «НГН»).
То есть фактически коллекционер выступает в роли Демиурга, творца мира, а еще лучше – мироздания, универсума. После этого уже не кажутся преувеличением слова французского философа Жана Бодрийяра о том, что в некотором символическом смысле коллекционерство сильнее самой смерти.
Коллекционирование как предтеча научной систематизации – в эту концепцию отлично ложится и пример Чарлза Дарвина. У создателя эволюционной теории влечение к коллекционированию проявилось, когда ему было лет девять. «Я старался разобраться в найденных растениях и собирал всякую всячину: раковины, печати, монеты и минералы, – признавался Дарвин в «Автобиографии». – Страсть к коллекционированию, которая превращает человека или в натуралиста-систематика или скрягу, была во мне очень сильна и, по-видимому, прирожденна, так как ни сестры мои, ни брат не отличались ею».
Другими словами, Дарвин, если бы в его время было известно о генах, мог назвать себя генетическим мутантом. «За куском коры я раз нашел двух Carabi жужелиц, не помню каких, и взял по одной в каждую руку, – вспоминал уже в преклонном возрасте Дарвин, – как вдруг смотрю и вижу священного Panagaeus crux major, жука тоже из семейства жужелиц с рисунком в виде большого креста на брюшке. Конечно, я не допускал и мысли, чтобы потерять кого-либо из Carabi или лишиться Panagaeus. Я схватил поэтому одного из Carabi нежно зубами (чтобы освободить руки), но к моему невыразимому отвращению и боли, лукавое насекомое выбросило мне в рот кислоту, и я потерял и обоих Carabi, и Panagaeusа». И это была именно страсть, слегка завуалированная некоторыми приличиями. Скажем, собирая коллекцию птичьих яиц, он брал из гнезда лишь одно яйцо.
Кстати, у соотечественников Дарвина вообще коллекционирование и изучение трупиков насекомых оказалось в большом почете. В декабре 1911 года газета «Санкт-Петербургские ведомости», не скрывая удивления, писала: «В последние годы создалась отрасль торговли, вызываемая страстью к коллекционированию, – это торговля бабочками, ставшая весьма крупной отраслью. Ежегодно тратятся более 80 млн. марок фанатичными коллекционерами на покупку редких бабочек – особенно в Англии».
Опять же и англоман Владимир Набоков, получивший высшее образование в Кембридже, едва ли не выше всех своих литературных достижений ставил открытия в лепидоптерологии – раздел энтомологии, изучающей бабочек: описание двух десятков новых видов этих чешуекрылых и новую классификацию одного из их родов. Сам при этом был страстным собирателем бабочек, то есть увлекался лепидоптерофилией.
И все же все это – лишь проявления частного случая, когда ученый коллекционирует артефакты, связанные с его научными интересами. Феномен коллекционирования среди ученых сложнее и загадочнее. Даже – мистичнее. То, что член-корреспондент РАН Евгений Пиннекер (1926–2001) коллекционировал этикетки минеральных вод, еще как-то можно связать с его научной специальностью – геохимией. Но для каких таких научных надобностей нашим современникам, академикам, океанологу Геннадию Матишову пристало собирать «материалы о донском казачестве», а зоологу Юрию Чернову приспичило «коллекционировать глиняные миниатюры»?!
В том же справочнике «Научная элита…» попались и еще несколько довольно экзотических увлечений отечественных ученых. Академик, выдающийся химфизик Виталий Гольданский (1923–2001) коллекционировал виниловые пластинки и… юмористические миниатюры. Ныне здравствующий академик, археолог Валентин Янин в качестве своего увлечения отметил «коллекционирование и изучение вокальных граммофонных записей».
«Homo colligens, человек собирающий, хотя и не дотягивает до идеального образца homo sapiens, все же достаточно предсказуем для понимающего социолога», – выносит свой приговор Александр Малинкин.
Стремясь внести свой посильный вклад в описание эволюции этого странного создания, Homo colligens, я вдруг сообразил, что все это психоэмоциональное многообразие типов коллекционирования неплохо укладывается в цепочку: любовь – изучение – институализация – страсть (безумие). Или, используя суффиксы и части слов, которые сами используются для обозначения видов коллекционирования: -филия, -логия, -изм, -мания. ФИЛИЛОГИЗМАНИЯ.
