0
9626
Газета ЗАВИСИМАЯ ГАЗЕТА Печатная версия

19.12.2017 00:01:05

Поединок в снежном аду

Прозаик Леонид Юзефович об истории нормальных людей в ужасных обстоятельствах

Тэги: юзефович, гражданская война, пепеляев, роман, строд

Леонид Абрамович Юзефович (р. 1947) – прозаик. Родился в Москве. Жил в Перми. Окончил филологический факультет Пермского университета. Служил в армии в Забайкалье, где написал первый роман. В 1975–2004 годах работал учителем истории. В 1981 году защитил кандидатскую диссертацию по русскому дипломатическому этикету XV–XVII веков. С 1984 года живет в Санкт-Петербурге и в Москве. Автор книг «Обручение с вольностью» (1977), «Ситуация на Балканах» (1981), «Охота с красным кречетом» (1989), «Самодержец пустыни: Феномен судьбы барона Р.Ф. Унгерн- Штернберга» (1993), «Самые знаменитые самозванцы» (1999), «Песчаные всадники» (2001), «Путь посла» (2011), «Зимняя дорога» (2015) и др. Роман «Казароза» вышел в финал премии «Русский Букер». Лауреат первой премии «Большая книга» 2009 года за роман «Журавли и карлики».

А уйдут в глухую тайгу и не узнают, что война уже кончилась. 	Иван Дроздов. Первые красноармейцы. 1918 год. 1924. 	Военно-исторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи, СПб
А уйдут в глухую тайгу и не узнают, что война уже кончилась. Иван Дроздов. Первые красноармейцы. 1918 год. 1924. Военно-исторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи, СПб

Леонид Юзефович известен как автор исторической прозы – детективов о реально существовавшем сыщике Путилине и романов о Гражданской войне в России. Спустя более двух десятилетий после публикации книги о бароне Романе Федоровиче Унгерн-Штернберге «Самодержец пустыни» вышло его новое расследование. В романе «Зимняя дорога. Генерал А.Н. Пепеляев и анархист И.Я. Строд в Якутии. 1922–1923» (см. рецензии в «НГ-EL» от 17.03.16 и от 20.08.15, а также на стр. 7 этого номера) столкновение отрядов белого генерала и красного командира в ледяной пустыне обретает величие и трагизм троянской войны. О секретах и смыслах документальной прозы с Леонидом ЮЗЕФОВИЧЕМ побеседовала Валерия ПУСТОВАЯ.


– Леонид Абрамович, я хотела бы начать с самой загадочной фразы в вашем новом романе: «Мне трудно объяснить, для чего я написал эту книгу. То, что двигало мной, когда почти 20 лет назад я начал собирать материал для нее, давно утратило смысл, и даже вспоминать об этом неловко». Так с чего началось для вас это долгое повествование и почему у него такой итог?

– Архивные материалы я начал поднимать еще в конце 1990-х. Казалось, главное – узнать факты, а напишу быстро. Но тогда мои симпатии были скорее на стороне белых, и, видимо, интуитивно я понял: в книге обязательно будут идеологические акценты, оценки. А я считал и считаю, что это плохо. И долго не мог писать, не мог найти интонацию. Я начал этим заниматься после выхода книги об Унгерне, где Анатолий Николаевич Пепеляев упоминается. Я ведь из Перми, а там его всегда помнили. Гражданская война на Урале, в Прикамье связана с Колчаком, Пепеляевым, Гайдой, поэтому даже в советское время они фигурировали в трудах уральских историков.

– Генерал Пепеляев и в романе у вас выглядит до поры такой звездой истории, центром повествования. Ссылаясь на свидетельство очевидца, вы описываете Пепеляева в момент «пермского триумфа»: как он «скакал на белом коне вдоль огромного фронта только что сформированной для борьбы с красными Пермской дивизии, а за ним под раскаты «ура» летел его конвой в шапках с малиновыми верхами». Но потом сами же развенчиваете этот образ, все время возражая читателю: думаете, он был лидер – а он был неврастеник, думаете, он хотел вести народ в бой – да он сомневался, стоит ли проливать чужую кровь за свои идеи. Это была ваша цель – разрушить миф о герое?

– Ну, я все-таки писал частного человека в исторических обстоятельствах. Я вот и дневник его мог бы целиком опубликовать, но не сделал этого, потому что там немало политической шелухи. Почти всю эту пустозвонную идеологию я убрал – она обедняет образ. Но что касается его размышлений о своей жизни, об отношениях с женой, его снов, его ночных кошмаров – это осталось в неприкосновенности. Частная жизнь на фоне ужаса, снежного ада становится особенно волнующей.

– В романе вы отмечаете моменты, когда Пепеляев в самом деле мог стать частным человеком – выйти из войны, вернуться к жене в Харбин. Но он, как сам пишет в дневнике, «раб долга». Для такого человека проклятьем было бы – жить вне истории?

– Людям, вкусившим даже не то чтобы власти, а вот этого ощущения – быть на стрежне истории, трудно с этим расстаться. Ощущение, что ты совпадаешь со своим временем, с магистральным течением жизни, – это как наркотик. Сейчас поход Пепеляева в Якутию кажется безумием, ведь к 1923 году Гражданская война в основном закончилась, красные заняли Владивосток. Однако Пепеляев, во-первых, три месяца не знал об этом, поскольку сидел в глухой тайге. Во-вторых, он надеялся на крестьянские восстания в Сибири, тоже не зная, что они уже пошли на спад. Да и сами эти восстания, в которых он видел путь к «народному идеалу жизнеустройства», были не более чем местными бунтами без всяких идей. А народникам, сибирским областникам в Харбине хотелось верить в возможность с их помощью установить народовластие. Это были теоретики, политики, а Пепеляев – военный, и они его убедили. Нормальному человеку свойственно верить, что другие люди его умнее.

– Как же в вашей истории появился Иван Яковлевич Строд? Как он смог так уравновесить собой Пепеляева в романе, что нам приходится делить свои симпатии между ними, хотя это явно две альтернативные модели мужества и лидерства?

– Мне один историк, он специалист по Дальнему Востоку, сказал: «Я бы на вашем месте написал книгу только про Пепеляева». Потом он сделал паузу и добавил: «Но тогда книги бы не было». Конечно, я хотел написать о поединке. О поединке эпическом.

– Эпический поединок – это когда нет хороших и плохих?

– Да, это не поединок с чудовищем, не поединок рыцаря с драконом. Мне хотелось написать о том, что благородство, человечность возможны при любых обстоятельствах. По контрасту с Унгерном. И Пепеляев, и Строд отнеслись друг к другу без озверения. Это история нормальных людей, оказавшихся в ужасных обстоятельствах.

– Роман документальный – в чем же для вас тут источник свободы художника?

– В осмыслении. История состоит из массы эпизодов, и в них нужно увидеть смысл.

– Смысл – но не картинку?

– Любые описания, любые картинки, если, кроме них, ничего нет, производят впечатление интеллектуальной пустоты. Такой роман просто-таки звенит, если по нему постучать. С другой стороны, я не пишу биографию ни Пепеляева, ни Строда. Это история не всей их жизни, а той ее части, что связана с войной в Якутии. Это как когда в капле видишь океан – в самом деле видишь, только в юности такие вещи кажутся банальностью, а теперь они подтверждены моим опытом. Если в жизни человека нет такой микроистории, такого момента, где бы он выразился весь, получится не роман, а книга для ЖЗЛ. Из жизни моих героев я выбираю лишь такой момент – судьбоносный, роковой. А «Зимняя дорога» еще и потому роман, что в ней есть история, есть герои, есть напряжение страстей. Нет только вымысла и придуманных диалогов.

– Если вымысла нет, то как оживить факты, заставить их рассказывать вашу историю?

– Бывает, автор идет облегченным путем: берет документ и цитирует его на страницу. Потом связка – и снова цитата. На самом деле документ нужно переварить. Иногда лучше его пересказать, и тогда ты невольно какой-то оттенок своей личности на него накладываешь. Рассказанная история должна быть увлекательной, но для этого я ничего не придумываю, я только располагаю факты. Для человека, который не занимается самовыражением, а хочет что-то сказать о реальности, важна способность к растворению в чем-то большем, чем ты сам, – это входит в состав профессиональной состоятельности. Если факт поставить в нужное место, смысл выявится сам собой. Вопрос в том, как сложить эту мозаику, чтобы она ловила солнечный свет. Вы знаете, в мозаике кусочки смальты лежат под разным углом, это не гладкая поверхность, как нам кажется, и в документальном романе то же самое. Или как старые крепостные стены складывались из камней, например, в тибетской архитектуре: камень не подвергается обработке, ему просто находят свое место. Эта работа предполагает уважение к материалу.

Я недавно вместе с одним писателем в Петербурге выступал, так он говорил, что для него исторические персонажи – это доноры: он берет у них легкие, почки, еще какие-то органы, пересаживает своим героям, и герои оживают. В принципе все писатели так делают, я – тоже, когда пишу беллетристику, но в «Зимней дороге» это не мой метод.

В марте выходит на экраны фильм «Контрибуция» режиссера Сергея Снежкина. Пепеляева играет Максим Матвеев. Мое имя осталось там только в указании, что снято по мотивам моей старой повести. К «Зимней дороге» этот фильм никакого отношения не имеет, просто так совпало – выход книги и фильма. Там Пепеляев от себя реального отличается так сильно – и не в лучшую сторону, – что никакими художественными задачами этого оправдать нельзя. Скажем, отдает приказ выпороть человека… В кино так понимают драматизм истории.

– Кульминационный момент романа – окружение Пепеляевым маленького селеньица из пяти юрт, где укрылись красные под предводительством Строда, – вы прямо сравниваете с осадой Трои. Значит ли это, что в истории для вас тоже важно исполнение канона, восхождение фактического эпизода к великому мифу?

– Это важно, потому что мы склонны воспринимать каждое историческое событие по отдельности, вырывая их из плоти мира, из времени. На самом деле все мы живем в одной-единственной на всех истории. Она не прерывается, и чем дальше в прошлое, к Ахиллу с Гектором или даже к какому-нибудь Гильгамешу, продлится наша память, тем лучше. Сравнение с Троянской войной придает описанной мною локальной, частной, недавней истории совершенно другое звучание.

– Ваш документальный роман заканчивается на автобиографической ноте: рассказчик получает от сына Пепеляева совет в трудной жизненной ситуации. Это сознательный прием – соединение предания о героях Гражданской войны с живой историей?

– Есть такая теория, что исторический роман начинается за пределами памяти трех поколений. Пепеляев и Строд – ровесники моих дедушки и бабушки, которых я прекрасно помню, помню их рассказы о своей молодости. Моя бабушка была сестрой милосердия на Первой мировой войне – значит, эта война в пределах моего личного опыта. Для меня «Зимняя дорога» – не совсем исторический роман. Посмотрите, что помнит ясно ваша бабушка – за пределами ее памяти и начинается для вас история.


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.

Читайте также


Главкнига. Чтение, изменившее жизнь

Главкнига. Чтение, изменившее жизнь

Ян Выговский

0
313
Привет Пушкину из ресторана «Пушкин»

Привет Пушкину из ресторана «Пушкин»

Андрей Щербак-Жуков

Роман в стихах о жизни и смерти в современном российском «высшем свете»

0
1007
«Сонеты» Шекспира как единый роман

«Сонеты» Шекспира как единый роман

Александр Сизухин

Владимир Микушевич по-новому смотрит на произведения великого барда

0
166
Жерар Филип, «Мойдодыр» и портрет  Троцкого

Жерар Филип, «Мойдодыр» и портрет Троцкого

Виктор Леонидов

Корней Чуковский и Юрий Анненков через годы и системы

0
481

Другие новости

Загрузка...
24smi.org