Григорий Заславский
Спектакль 'Клум' в постановке одного из самых известных европейских режиссеров Кшиштофа Варликовского можно считать лицом современного польского театра. Сцена из спектакля.
Фото предоставлено Польским театральным институтом
Занятно даже: но никакие наши новые праздники не мешают полякам помнить про своих соседей. Нынешний возмутитель спокойствия, Ян Клята, чем-то похожий на нашего Кирилла Серебренникова, говорит, правда, что рад, что на смену бывшему большому брату пришел новый, лучше прежнего. Но вот, например, афиша варшавского Театра Повшехны. В один вечер играют здесь три спектакля – на большой сцене идет недавняя премьера «Мелкого беса» по Федору Сологубу, на малой – «Валентинов день» Ивана Вырыпаева. А «Кислород» Вырыпаева, которого и у нас-то не все еще узнали и полюбили, идет в четырех театрах Польши. Наконец, на экспериментальной сцене театра идет спектакль «Прикосновение», герои которого спорят о гомосексуализме. Две пары – жена и муж, у которого, как выясняется уже несколько лет была параллельная гомосексуальная связь, и сын с отцом. Сын-актер признается в своих гомосексуальных наклонностях, а отец, простодушный крестьянин, сперва все валит на нынешнюю городскую и театральную моду, а потом – советует обратиться к врачу┘ Но в самом начале их встречи отец вспоминает недавний поход на «Ревизора»: «Хороший спектакль. Это был Чехов?» – «Нет, Гоголь», – как-то стеснительно, будто их может кто-то услышать, поправляет образованный сын. Диалог с русской культурой – на каждом шагу. И не захочешь – процитируешь. Но в польском театре, кажется, хотят цитировать. И знать хотят, что там делают по соседству. Спрашивают: а у вас уже говорят в театре о гомосексуализме? А про бездомных?
Говорят. Хотя не так резко, как в Польше.
При всей внешней обособленности нашей жизни, политических разногласиях наши театры тем не менее болеют одними болезнями. Главная – отсечение прошлого опыта. Как у нас нынешние реформаторы сцены ставят Шекспира и Чехова, Горького и Салтыкова-Щедрина, будто бы никого и ничего до сих пор не было, так и у них (и пишут потом об этом потом так же, будто не ставили прежде ни «Чаек», ни «Мещан», ни «Тартюфа»).
При всей внешней близости – ведь и у нас сегодня тоже любят выставлять напоказ «больное», прежде скрытое, ставят и про бездомных, и про гомосексуалистов, в польском театре это делают с большим искусством, с большей изобретательностью, если угодно, – на широкую ногу.
В польском театре, как и в польском обществе, уже не стоит вопрос, можно или нет пользоваться на сцене нецензурной лексикой, слова которой мало чем отличаются от нашей, русской. Можно, решили наши соседи. Матерятся свободно, даже на телевидении. И почему-то не коробит. Напротив, видя надрыв и откликаясь на нерв сегодняшней польской сцены, будь то «Механический апельсин» Яна Кляты или «Макбет» Майи Клечевски (чья режиссерская манера очень напоминает нашу Нину Чусову), думаешь про очередной парадокс русского восприятия: сколько копий ломается вокруг мата и – никакого протеста, напротив, какое-то до странности естественное вхождение в речь лагерно-уголовного жаргона. Не обсуждается никем. Вошло в обиход.
