Дарья Михельсон
Из всей семьи выживет только отец. Фото с сайта www.sovremennik.ru
Спектакль «Ковчег» драматург Олег Антонов написал по мотивам произведения Френсис Гудрич и Альберта Хакетта «Дневник Анны Франк», а также по записям из самого дневника. Спектакль «Ковчег» в постановке Яны Сексте и Алексея Усольцева – не просто сценическое переложение истории Анны Франк. Кажется, это попытка осмыслить вопрос: возможно ли спасение, если сам «ковчег» перестал быть непотопляемым?
Уже само название вызывает внутренний диссонанс. Ковчег – символ абсолютной защиты, корабль, созданный для спасения семьи и всего живого в разрушенном мире. Но «Дневник Анны Франк», одна из самых читаемых книг ХХ века, переведенная на семь десятков языков, рассказывает о том, что никто не спасся. Только отец. И потому название звучит как горькая ирония, как вызов надежде.
Когда зритель входит в зал Другой сцены «Современника», пространство, оформленное художником Сергеем Скорнецким, само вступает в игру. Зрительный зал расположен буквой П, а сцена – чердак без стен, отделенный лишь прозрачной дымкой света. Никаких перегородок, никакого уюта – открытое, беззащитное пространство, где невозможно спрятаться. И конфликт усиливается: как можно говорить о «ковчеге», если его не существует? Это не укрытие, а плац, на котором жизнь обнажена.
Спектакль начинается с крика – с надрывного плача Анны Франк (Мария Шумилова). И на этом надрыве он и продолжается.
Трагедия, обреченность, раздражение, тоска – все это звучит с первых секунд. Анна, ее мать Эдит (Елена Плаксина), сестра Марго (Нелли Хапёрская) и семья ван Даанов – Герман (Сергей Гирин), Августа (Ольга Родина), Питер (Никита Табунщик) – сразу словно загнаны в клетку. Они раздражены, усталы, обречены, их страх и усталость перерастают в злобу.
Лишь Отто Франк (Александр Хованский) не теряет самообладания, он стержень семьи, и в этом смысле его образ можно соотнести с Ноем. В такой трактовке становится очевидно, почему именно он выжил. Его сдержанность и вера – тот якорь, на котором все держится.
Режиссеры – Яна Сексте и Алексей Усольцев (он же играет в одном из составов дантиста Яна Дюсселя) – поставили спектакль, в котором эмоция преобладает над логикой. И возможно, именно поэтому он кажется таким живым. Здесь все построено на актерских столкновениях, на человеческих вспышках. Этот спектакль не о событиях, а о чувствах.
И все же в какой-то момент зритель, наблюдая два часа непрерывного страдания, ловит себя на смешанном чувстве – жалости, но и усталости. Хочется воздуха. Хочется тишины между криками. Но, возможно, это и есть режиссерский замысел – заставить нас ощутить ту самую невыносимость запертого пространства.
Авторы напоминают: люди, загнанные в нечеловеческие условия, перестают быть добрыми и великодушными. Желание украсть кусок хлеба или оскорбить ближнего побеждает сострадание. И только редкие проблески надежды – сообщение о высадке союзников, праздник Хануки, теплый свет свечей – возвращают в дом человеческое тепло.
В эти моменты даже экзальтированная, раздражающая Анна вдруг словно становится лучом света, озаряющим всех. Но тут же – новая трещина: самодельный торт, принесенный господином Кралером (Максим Сачков), вызывает спор – кто будет резать и кому сколько достанется. Казалось бы, символ праздника превращается в символ разобщенности.
Мария Шумилова показывает Анну иначе, чем мы привыкли видеть ее по страницам дневника. Это не солнечная девочка с клетчатой обложкой и верой, что «все люди все-таки добры». Ее Анна – острая, раздраженная, иногда злонамеренно язвительная. Возможно, именно сегодня этот образ и нужен – без прикрас, без святого ореола, чтобы увидеть: человек в аду не становится ангелом.
Олег Антонов усиливает линию Питера (Никита Табунщик): его мечта сбежать из убежища – сначала одному, потом вместе с Анной – звучит как последняя детская надежда на воздух. Но и здесь финал парадоксален: они мечтают не о жизни в городе, а о новом укрытии – остров, маяк. Даже в мечте они не выходят из ковчега, только меняют декорации.
В финале Анна и Питер идут вдоль сцены сквозь световую завесу – это их последняя встреча перед отправкой в лагерь. На экране появляются реальные портреты героев, звучат факты об их судьбах. Артисты по одному уходят со сцены, а зал плачет и аплодирует стоя.
И остается единственная мысль. Так не спастись. Так не спасались. Так не выжить.
Если жить на надрыве, если не искать свет в каждом новом дне – никакой ковчег не выдержит.
И, может быть, именно поэтому сегодня постановка Антонова, Сексте и Усольцева звучит так… дискомфортно: а есть ли еще ковчег, который способен спасти человечность?
