Ты, речь моя, исчезнуть не спеши...

Я слышал музыку небес… Фото Евгения Лесина

«В России надо жить долго», – обронил в середине XIX века знаменитый издатель Суворин, а в середине XX века подхватил писатель Чуковский, убедившись в точности этой житейской мудрости. 100 лет назад… Кажется, необозримо, неохватно, а на самом деле – все близко, одно рукопожатие, и вот же он – наш дорогой юбиляр Александр Михайлович Ревич, блистательный переводчик, большой русский поэт, учитель, наставник, титан духа. Еще не стерлись, не выцвели воспоминания десятилетней давности о творческом вечере к 90-летию мэтра. Переполненный зал Центрального дома литераторов: телевидение, журналисты, друзья, писатели, студенты Литинститута и многочисленные (тогда еще!) зрители, любители поэзии. Как держится! Как вдохновенно и доверительно звучит незабываемый баритон! И читает наизусть!

К литературе Ревича долго не подпускали, переводов не предлагали, хоть и выпускник Литинститута, любимец Сельвинского и Антокольского, но – биография?! Фронтовик с первого дня войны, кавалерист, но ведь – и немецкий плен, и немецкий голодный лагерь, откуда удалось бежать, и потом по тонкому ноябрьскому льду ночного Азовского моря, рискуя жизнью, ползком к своим, а свои – без колебаний, с большевистской безоглядностью приговорили к расстрелу, которого он чудом избежал. И его, солдата штрафбата, бросили на защиту Сталинграда, чтобы «кровью смыть преступление». Но и в кровавом сталинградском котле сумел выжить трижды раненый, сын белогвардейского офицера, беспартийный еврей…

Никакой московской прописки. Никакого высшего образования. Но жизнь была дарована свыше, как спустя 60 лет сказано в «Поэме дороги»:

В ночь, когда нас бросили

в прорыв,

был я ранен, но остался жив,

чтоб сказать хотя бы

о немногом.

Я лежал на четырех ветрах,

молодой безбожный

вертопрах,

почему-то береженный Богом.

После такого нельзя не стать поэтом. И об этом написал Евгений Евтушенко: «Он достойно выдержал многолетние испытания на стойкость духа. …Он не сломался и, словно в блаженной лихорадке, стал наконец заниматься самым мучительным переводом – своей собственной души. И она воскресала, освобождаясь ото всего, что ей не давало быть собой. Он дважды одержал победу: в 1945-м вместе со всеми и через годы – совсем один».

Тема войны – одна из главных в творчестве Ревича, но писать и рассказывать о войне не любил: «Вспоминать войну непереносимо: слишком много высокого и низкого пришлось увидеть. Бой, особенно ближний, тем более рукопашный бой, не поддается связному словесному выражению. В бою мы находимся скорее в бессознательном состоянии. Как бы в отключке. Вся моя остальная жизнь накладывалась на пережитую войну. Вся! Господь меня уберег. Может, для того, чтобы я написал свою Книгу жизни».

Когда вперед рванули танки,

кроша пространство,

как стекло,

а в орудийной перебранке

под снегом землю затрясло,

когда в бреду, или, вернее,

перегорев душой дотла,

на белом, черных строк чернее,

пехота встала и пошла,

нещадно матерясь и воя,

под взрыв, под пулю,

под картечь,

кто думал, что над полем боя

незримый ангел вскинул меч?

Но всякий раз – не наяву ли? –

сквозь сон, который год подряд

снега белеют, свищут пули,

а в небе ангелы летят.

Судьба Александра Ревича – это роман-эпопея в стихах и поэмах, высшее мерило и смысл которых – поэзия и правда. Лучшие стихотворения и поэмы появились, когда автору перевалило за 70 и память диктовала строки, отдающие звоном тютчевской бронзы.

Я прохожу сквозь жизнь, сквозь

все пласты,

сквозь тишину и гром, сквозь

все событья,

сквозь взорванные зданья

и мосты,

и не пытаюсь ничего забыть я.

Лирические стихотворения – и военные, и библейские – афористичны, прозрачны, наполнены трагизмом событий, страданий и удивлением чуду жизни.

Фирменная визитка Ревича – маленькие поэмы, к которым Александр Михайлович относился с большим трепетом. Их немало – 33. Сакральное число. Поэмы-сны, поэмы-видения, поэмы-воспоминания. Особый жанр, усвоенный Ревичем из уроков Сельвинского. Они захватывают острым сюжетом, «воспаленным лиризмом» и, конечно, присутствием духа, не покидавшего Ревича: «Забываю о плоти, только духом живу». Поэма «Последнее совпадение» написана за две недели до ухода поэта в 2012 году.

Феномен личности Ревича, человека-легенды, не только в физическом долголетии, но и в длительном плодотворном развитии.

Я смыслы образов и звуков

множил,

так семь десятков лет

на свете прожил

и только на восьмом

заговорил.

Ревич не стал стариком даже в 90 лет, сохранив в себе что-то мальчишеское и вольтеровское. «Позднее яблочко», – говорил он о себе. Резкий в мнениях и жестах, максималист, с синими глазами, он влюблялся в чужие стихи – редкий дар для поэта, любил открывать людей и умел их жалеть. Заботился, помогал с изданиями книг и публикациями, пристраивал на работу, искал врачей, одалживал деньги, выдавал замуж. Для многих, предпочитающих беглое малоформатное общение, Александр Михайлович был неудобно крупной личностью и крепко держал свой круг – пестрый, разновозрастный, разбросанный по миру. Кто относился к кругу Ревича? Поэты, переводчики, прозаики, литературоведы, художники, студенты, священники, врачи и чистой воды графоманы.

Многие годы Александр Михайлович вел семинар переводчиков в Литинституте. Студенты боготворили профессора. Для большинства из них встреча и общение с такой крупной и яркой личностью стала событием в жизни. Так же как и появление Ревича в редакции «Дружбы народов», единственного журнала, где он печатался.

Знавший французский и польский, латынь и ловивший на слух славянские языки, Ревич особенно любил и знал французскую и польскую поэзию. Он открыл и перевел гениального поэта и воина – Агриппу д’Обинье. Вживаясь в другую эпоху и другую страну, перевоплощаясь, Ревич замечал, что у него даже характер изменился, стал таким же упрямым, как у Агриппы, и почерк стал напоминать округлую старофранцузскую вязь. За перевод «Трагических поэм», за этот 10-летний переводческий подвиг Ревич в 1998 году получил Государственную премию. Кроме Агриппы, Ревич подарил русскому читателю Верлена, Рембо, Бодлера, Мицкевича, Словацкого, Галчинского, Тувима и многих других поэтов. «Только гениев и стоит переводить, тянуться за ними», – часто повторял он. И однажды признался: «Ведь это Агриппа привел меня к Богу, что гораздо ценней, чем Государственная премия».

После Агриппы начались библейские стихи – как молитвы, спустившиеся с небес. Этим тихим светом было озарено плодотворное творческое долголетие, удивительное не только для читателей, но и для самого поэта:

К югу ушли перелетные

птицы,

прочь от пожаров умчался

Пегас.

Тысячи душ, не умевших

молиться,

как мне, скажите, молиться

за вас?

Поэту, со смирением сказавшему «даже неуслышанный, не сетуй, говори в пространство, говори», отзывались иные пространства.

Теряя слух, теряя вес,

душа едва держалась в теле.

Я слышал музыку небес,

и это было в самом деле.

Но как могу я передать

ту сладость звука, ту истому,

ту неземную благодать,

что чувствовать нельзя

живому?

Эпиграфом к жизни и творчеству Александра Ревича стал эпиграф к его книге «Чаша»:

Беспроволочный телеграф

души

сигналы шлет в распахнутую

бездну,

в иные времена.

И пусть исчезну –

ты, речь моя, исчезнуть

не спеши.