0
2409
Газета Проза, периодика Печатная версия

28.03.2002 00:00:00

И птицы

Тэги: Туркин, ирония


Андрей Туркин. Точка сингулярности (О природе физических тел). - М.: ОГИ, 2002, 160 с.

ОДНА журналистка как-то пришла на презентацию изданной в Штатах антологии современной русской поэзии. Антология ей не понравилась, о чем журналистка и сообщила публике на следующий же день в почившем ныне сетевом издании. Особенное, помнится, возмущение журналистки вызвал тот факт, что в антологии десятком текстов представлен "некий Туркин". Так прямо и было написано "некий Туркин".

А теперь вышла книга "некоего Туркина" - в поэтической серии ОГИ. Это радость, потому что предыдущая сколько-нибудь объемная публикация Андрея Туркина имела место двенадцать лет назад - в "Латинском квартале", где он соседствовал, если не изменяет память, с куртуазными маньеристами Виталием Пухановым и Виктором Куллэ. Было и еще две книги - одна совместная с художником Джикия и еще одна - в издательстве "ИМА-Пресс". Только кто же их видел? А двенадцать лет - это долго.

Это так долго, что недавно куртуазный маньерист Пеленягрэ, подвизающийся ныне на ниве сочинения текстов для группы "Белый орел", украл стихи Туркина, приписал к ним "А в чистом поле - система "Град", // За нами Путин и Сталинград" и отдал краденые стихи Жечкову, которому не до того, деньги человек зарабатывает. Другой куртуазный маньерист, Степанцов, сорвал с Пеленягрэ погоны, лишил чинов и званий и сослал навечно в страну белых орлов, где много водки и большой рекламный бизнес. Некрасивая история, они думали, некому заступиться за мертвого. Есть кому - вот книга.

Про него говорят: последнее и любимое дитя советского андеграунда. Иртеньев называет Туркина в числе поэтов схожего с ним, Иртеньевым, направления. Через запятую с Ниной Искренко, Тимуром Кибировым и Евгением Бунимовичем. Теперь уже ясно, как непохожи были люди, имевшие в то или иное время отношение к клубу "Поэзия". И Туркин, тогда воспринимавшийся в одном контексте с Коркией, Вишневским и Иртеньевым, теперь воспринимается совсем по-другому.

Иронии у Туркина меньше всего. Ни иронии, ни безответственной игры смыслами, не Путин и Сталинград за ним, а мучительно преодолеваемый страх перед немотой и тишиной, ощущение языка, который вот-вот должен взорваться и зажить, а не взрывается:

Бывало, дернешь за чеку,

Лимонка разорваться рвется,

Но ты держишь на ней руку,

И ничего ей не деется.

Ту ткань, которая пеленает и сдерживает язык, нужно взрезать - и тонкие средства для этого мало пригодны. Только самые простые слова, фольклорным размером, приплясывая и выпевая. Это скоморошество - почти ритуальная поэзия. Они бы, наверное, могли выступать с Псоем Короленко, жаль, что этого мы никогда уже не увидим. Взгляд ребенка, детская оптика, заставляющая нас упомянуть здесь Николая Глазкова и Олега Григорьева (о влиянии последнего, впрочем, говорил и сам Туркин), переходит то в плач, то в частушку (иногда в буквальном смысле), то в заговор, который шептать над занемогшей реальностью:

Мне маманя не велела

целовать слепое тело,

щекотаться под мостом

вентиляторным щитом.

Ле-ли, ле-ли под мостом

Вентиляторным щитом

А мне маменка велела,

чтобы с ножа кожа прела,

чтобы я могла, икала,

в подбородок щи макала.

Те, кто слышал, как Туркин читал, вспоминают, что это всегда было действо на очень высоком эмоциональном градусе, с резкими переходами от слез к смеху, от смеха к слезам. Так живут дети, которые сейчас плачут, а через минуту смеются. "Самое интересное, - говорит Туркин в интервью, - я, конечно, наблюдал за собой как за животным. За млекопитающим, но - животным". Внутри поэта всегда живет наблюдатель. Вопрос в том, как он относится к наблюдаемому. Туркин действительно наблюдает за собой, как за животным - "я люблю свое безделие", "бывало подлость совершаю", "есть на теле моем перепонка одна". И, наконец: "собака я дикой породы, кабан я, и волк, и волчица". Млекопитающее, да, теплокровное, но не летать, не петь, как птица, а бежать, рычать, лаять.

Лучшие стихи и лучшая проза (проза составляет примерно треть от объема книги) - на разрыв аорты, без оглядки: "Чем я могу порадовать господина моего? Я могу принять кал его и пот его, семя его и ложь его, я могу распустить всю Вселенную его, ибо в моих руках свободная нитка пряжи, которой окончил он вязание свое. Вот я вижу, что близко уже высвобождение, и стрекают белые проволоки твои. В черном черепе твоем - сушеный фрукт. И, о! как легко высвобождается тело и легкой показалась посевная земледельцам твоим!"

И птицы. Повсюду в этих текстах птицы - как бы с завистью к летающему и поющему, к освободившемуся и легкому. Тут просится слишком неосторожный взгляд в последние строчки недлинной биографии, но мы опустим глаза, увидим то, что сказано, - с последней ясностью:

А птицы вжик по небу, вжик!

Как будто пули.

Когда нам дали эту жизнь,

Нас обманули.


Комментарии для элемента не найдены.

Читайте также


Блинкен пообещал Зеленскому реальную помощь

Блинкен пообещал Зеленскому реальную помощь

Татьяна Ивженко

В США настаивают на существовании угрозы "российского вторжения" в Украину в ближайшее время

0
871
День освобождения Освенцима пообещали вернуть в календарь

День освобождения Освенцима пообещали вернуть в календарь

Андрей Мельников

В 79 регионах России началась Неделя памяти жертв Холокоста

0
695
Госдеп сомневается в самостоятельности Лукашенко

Госдеп сомневается в самостоятельности Лукашенко

Антон Ходасевич

Минск отвергает обвинения США в дестабилизации региона

0
951
Страховка от российского дефолта стала дороже

Страховка от российского дефолта стала дороже

Ольга Соловьева

Фондовый рынок России восстанавливается после "черного вторника"

0
845

Другие новости

Загрузка...