Суп для маргинала

Дмитрий Горчев. Жизнь в кастрюле: Рассказы.– СПб.: Геликон-Плюс, 2006, 168 с.

Много есть разных Петербургов. Есть Петербург Достоевского, Петербург Хармса, Петербург Довлатова, Петербург Бродского┘ За каждым – целая глыба цитат, аллюзий, ассоциаций. Не так давно возник и Петербург Дмитрия Горчева.

Дмитрий Горчев родился в ленинградские времена и за тысячи километров от «колыбели революции». Переехал на берега Невы уже в зрелом возрасте. И все равно стал петербургским писателем, получил свое место в этом элитарном клубе. Для сравнительно небольшого, но сплоченного круга фанатов он уже – классик.

Теснота дворов и тяжелый климат передали петербургской литературе неизбывную маргинальность. Как бы ни бил себя в грудь питерский писатель, называя себя оптимистом, реалистом, «имперцем» и т.д., а поскреби его хорошенько – и найдешь притаившегося маргинала. Горчев довел эту линию до совершенства. Его проза – это записки из подполья, сочиненные вечно похмельным диссидентом, между мрачными «базарами за жизнь» в грязноватом кабаке и судорожными поисками ответов на роковые русские вопросы. Живописать этот морок фотографически, в лоб, было бы не по-петербургски. И Горчев спасается от своих наваждений черной иронией, жестоким юмором.

«Сволочи» – отличное, очень правильное название его предыдущей книги (сам автор, кажется, предлагал еще более жесткий вариант). Новый сборник рассказов «Жизнь в кастрюле» – это тоже подпольные записки о сволочном мире, подлых людишках, ужасном городе и никчемной стране. Книга мало того что вышла засекреченным тиражом, так еще и продается в Москве в одном-единственном клубе. Триумф мизантропии!

Не стоит обольщаться, что автор посадил в кастрюлю, к примеру, мелких домашних грызунов и наблюдает за их повадками. Горчев – это вам не юннат какой-нибудь. Ему не лень сварить целую кастрюлю супа с картошкой, поставить ее в теплое место и потом сладострастно наблюдать за появлением там новой, загадочной Жизни. Гниение и распад, плесень и тлен для Горчева такие же источники фантазии, как для иных литераторов – степной одуванчик или чуждый чарам черный челн. Ангелы у Горчева обитают в рюмочной, Бармалей – в бомжатнике, а куриное яйцо – в жилетном кармане у Ленина. Градус безумия нагнетается исподволь: если в рассказе «Дорога» автор еще готов – так уж и быть – оставить своих чудовищных попутчиков в живых, то уже в следующей новелле проблема уничтожения друзей «стоит давно и чрезвычайно остро» («Друзья»). Философические миниатюры («Время») сменяются угрюмыми социально-бытовыми зарисовками («Песнь о Родине», «Глубокая Коломна»), а те, в свою очередь, – прямо-таки готическими абсурдистскими фресками: «Ровно в полночь с линейного флагмана был подан Сигнал Особой Важности о торжественной встрече Высочайшего Тезоименитства. <┘> Крутились решетчатые антенны, и прожектора шарили акваторию, пока не нашарили-таки виновника торжества, приговоренного за пьянство к пожизненному цивильному каботажу» («В порту»).

Горчев создает свой петербургский миф-гротеск, нещадно перемалывая классику ХIХ и ХХ столетий, детские фольклорные страшилки, андеграундные байки, перестроечные юморески. Он пишет поверх норм литературного благонравия. Поэтому его инженер Валентин приходит на свидание к девушке Валентине «с неприлично раздвинутой логарифмической линейкой», а у городских памятников обнаруживается очень полезная функция: «они нужны для того, чтобы птицы меньше гадили на здания – ведь редкая птица может спокойно пролететь мимо памятника царю-освободителю или гениальному писателю». Так и видишь, в далеком будущем, где-нибудь во дворе за Кузнечным рынком памятник писателю Горчеву – весь в цветах от восторженных читателей и в отметинах от неравнодушных птиц.