Улетают они, а меня не берут

Поэт Всеволод Емелин и организатор вечера Даниил Духовской вспоминают Лимонова. Фото АСПИР

В шуме его скандальной славы затерялись стихи, в которых, прислушавшись, можно различить и хлесткий ветер Блока, и заклятый смех Хлебникова, и левый марш Маяковского… Музыка Серебряного века сопровождает поэтическую исповедь Лимонова: вечное одиночество выражено досадой от того, что даже сирены, улетая, «не берут его с собой», а чувство бездомности – простым, но пронзительным воспоминанием о кухне, в которой когда-то было «молока и хлеба полно».

В Ассоциации союзов писателей и издателей России (АСПИР) стихи Лимонова читали поэты, его друзья и единомышленники. Даниил Духовской, литературный секретарь Лимонова и организатор вечера, сказал, что «Эдуард воспринимал мир через поэтическую оптику, из него говорила сама поэзия». Стараниями Духовского готовится к выходу сборник еще не изданных стихотворений Лимонова. В рассказе «Те самые» Лимонов пишет, что «разрушение дает много пыли» – его стихи и прорастают через пыль и сор разрушения.

Сергей Шаргунов отметил, что в Лимонове чувствовалась «обескураживающая сила одиночного дара». Дар этот позволял Лимонову легко переходить от самоупоения в прозе до высокой безжалостности в поэзии: «К чему эта жизнь меня приведет/ Как всех к концу, а конец один/ Я вижу, как грубо мой труп кладет/ В большой чемодан чужой господин».

Руки чужого господина, как и руки судьбы, вырывают молодого поэта с семинара Арсения Тарковского, отбирают томик Блока, разбрасывают самиздатовские оранжевые сборники стихов, но поэтический голос забрать не могут. «Лимонов ужасно стоит того, чтобы его помнить», – заметил поэт Всеволод Емелин. Помнить стоит так, как помнил поэтов сам Лимонов. Многие его стихотворения похожи на художественно оформленные хроники: читаешь и видишь Москву 70-х, бежишь по Смоленской площади, а под ногами хрустит белый свежий снег, на котором «валялись кружки колбасы/ и стихи и спички/ и пел Алейников/ и подпевал ему Слава Лен».

Кажется, книга Лимонова «Мои Живописцы» во многом объясняет его поэтику. Лимонов называет Врубеля лучшим русским художником. Он и сам как будто не различает художника, создающего материальное искусство, и художника слова. Его стихотворные образы настолько выразительны, что вполне можно представить иллюстрацию Врубеля к этой сказочной строфе Лимонова: «Мальчичек ягодка крупичичка/ стал вечерами посиживать/ все листать эти книги могучие/ все от них чего-то выпытывать».

Сергей Шаргунов упомянул, что Лимонов хотел умереть в Индии. Уехать искать смерть далеко-далеко. Но смерть ли? Артюр Рембо и Николай Гумилев искали в далекой Африке жизнь. Трудно представить, что дикий интерес Лимонова к человечеству мог с годами угаснуть. Однажды вырвавшись из харьковской квартиры в мир, где его захватили бесконечные события, он запечатлевал живое «через свою поэтическую оптику». В его стихотворениях забвению противостоит любовь, родившаяся из страдания: «В дневном пожаре, в тяжком горе/ В Египет проданный я плыл/ И Афродиту встретил в море/ И Афродиту я любил».

В разговоре о Лимонове, конечно, вспомнили Бродского, о котором Лимонов как-то писал в своем Живом Журнале: «Я безусловно Джозефа оспаривал, потому что он был полностью признанный поэт, а я – полностью непризнанный». Тогда Лимонова и не могли признать значительным поэтом. Но на вечере в АСПИР каждый выступающий читал не случайные, а любимые стихи Лимонова. Время признания Лимонова-поэта наконец-то пришло.