0
2584
Газета Печатная версия

03.07.2024 20:30:00

Москва старозаветная и Москва футуристическая

Мастер и Маргарита в зазеркалье экранизации

Юрий Юдин

Об авторе: Юрий Борисович Юдин – журналист, литератор.

Тэги: булгаков, мастер и маргарита, экранизации, кино, архитектура, шпеер, сталин, гитлер, ссср, трамвай, михаил локшин


булгаков, мастер и маргарита, экранизации, кино, архитектура, шпеер, сталин, гитлер, ссср, трамвай, михаил локшин Отрубленная голова будоражит зрителя и в других киновоплощениях романа. Кадр из сериала «Мастер и Маргарита». 2005

Продолжаем читать роман «Мастер и Маргарита» (МиМ) как развернутый комментарий к 1930-м годам во всей их совокупности (начало см. в «НГ-EL» от 15.02.24 и 29.02.24).

В связи с последней экранизацией по мотивам МиМ (режиссер Михаил Локшин) позволим себе несколько реплик и в эту сторону. Хотя подробный разбор этого фильма и не является основной задачей наших заметок.

Москва как вечный город

Москва приобретает в романе статус всемирно-исторической столицы – как в силу собственных мессианских амбиций, так и по причине постоянных сравнений с евангельским Ершалаимом (благодаря особенностям композиции МиМ) и с Древним Римом (в репликах Воланда и его свиты).

Впрочем, и в прямом изображении Москва предстает «вечным городом». Подчеркиваются традиционные и вневременные ее устои: от старорежимной топонимики до скепсиса Воланда, не находящего новых качеств в советской публике («любят деньги – но ведь это всегда было» и т.д.).

Для сравнения: у Булгакова в «Роковых яйцах» (1924) Москва недалекого будущего – город футуристический и американизированный. Небоскребы, оживленное уличное движение, лихорадочный темп жизни, агрессивная световая реклама, громкие газетные сенсации. И главное – новейшая биотехнология в качестве сюжетной пружины.

В ранних редакциях МиМ действие также переносилось в будущее. В варианте 1929 года – в 1934-й. В варианте 1934 года – в 1945-й. След этих временных сдвигов остался в эпилоге романа, в описании повзрослевшего Ивана Понырёва-Бездомного. Но и в будущем рассказчик не упоминает ни технических новшеств, ни перемен политического климата, ни изменений в нравах столичных жителей.

Тем не менее основной конфликт булгаковского романа можно сформулировать так. Москва – столица небывалого доселе государства, поставившего себе целью создать новый строй и нового человека. (Схожий момент изображается в романе Мастера: в Ершалаиме появляется проповедник, обещающий людям новое небо и новую землю.) И Воланд со свитой посещает Москву с ревизией не то инспекцией, желая рассмотреть поближе этих новых людей.

Смотрины не задались: новые люди ничем не лучше старых (и вдобавок испорчены квартирным вопросом). Но Воланд, поставив ряд мелких экспериментов, дискредитирующих советские прогрессистские догмы и выявляющих торжество «старой нормальности», ограничивается тем, что забирает с собой московского пророка вместе с его возлюбленной. И предоставляет москвичам продолжать свой грандиозный эксперимент и далее.

Причем и сам Мастер (в отличие от героя своего романа Иешуа Га-Ноцри) – это «пророк, предсказывающий назад», очевидный и убежденный ретроград. Отсюда симпатии к нему Воланда, симпатии Маргариты к Воланду и т.п.

Чудеса архитектуры

В МиМ нет прямых упоминаний модернизации Москвы середины 1930-х со сносом исторических зданий. Между тем в экранизации Локшина мы имеем дело с Москвой уже радикально обновленной.

Храм Христа Спасителя, косвенно упомянутый в романе (Иванушка купается в реке у его подножия), был взорван в 1931 году. Но основная волна московских разрушений началась в июне 1934-го, когда под председательством Сталина состоялось обсуждение Генерального плана развития Москвы. Сразу после этого совещания разрушили Сухареву башню, стены Китай-города и Владимирские ворота (с Никольской улицы на Лубянку), а также несколько исторических церквей: Троицы в Полях, Николы Мокрого в Зарядье и др.

Недолго простояли и Казанский собор на углу Красной площади (до 1936-го), Страстной монастырь (до 1937-го), церковь Успения Богородицы на Покровке (до 1936-го), Триумфальные ворота близ Белорусского вокзала (до 1936-го).

Все эти разрушения расчищали место для новой застройки. Сочувствующий советскому эксперименту Ле Корбюзье вообще предложил снести всю старую Москву, кроме исторических островков Кремля и Китай-города. Большевики избрали план не столь радикальный, но достаточно дерзкий. С широченными проспектами и помпезной Аллеей Ильича. С полной перестройкой Красной площади и ее окрестностей. С циклопическими Дворцом Советов, Домом промышленности, Дворцом техники. С кольцами из лесопарков, каналов и водохранилищ. С палладианским ансамблем Института экспериментальной медицины, призванного обеспечить вождю плотское бессмертие.

Огромный дворец Наркомтяжпрома собирались возвести на Красной площади, на месте ГУМа с прилегающими кварталами. Конкурс провели в 1934 году, но к строительству так и не приступили. В 1937-м погиб Орджоникидзе, подчиненный ему Наркомтяжпром раздробили на несколько наркоматов, и затея потеряла смысл.

Конкурс проектов Наркомтяжпрома – это первенство СССР по бумажной архитектуре. В нем приняли участие самые именитые советские зодчие.

Асимметричные башни Ивана Леонидова тесно обнялись и рвутся в облака. Одинаковые колоссальные башни братьев Весниных соединены тонкими арками. У Ивана Фомина, напротив, главное – массивные аркады, а высотные корпуса их скромно обрамляют.

Алексей Щусев и Даниил Фридман нарисовали набор брутальных башен, напоминающих ленинские мавзолеи, которым вздумалось безудержно расти ввысь. Геометрический балаган Константина Мельникова и вовсе ни на что не похож, но также отличается гигантскими размерами.

И во всех проектах Наркомтяжпром доминирует над Кремлем и Красной площадью, нагло подавляя их своей массою. По сравнению с этими монстрами даже проект иофановского Дворца Советов кажется скромным и почтительным.

В экранизации Локшина мы видим силуэты подобных зданий (причем не только в фантазиях Мастера, но и в «реалистической» части). Иногда в ход идут и готовые сооружения: Московский проспект в Ленинграде становится задником для «Патриарших прудов имени Карла Маркса»...

Двойная экспозиция

Ершалаимские эпизоды в фильме Локшина сильно редуцированы и носят иллюстративно-клиповый характер. Зато противопоставлены две Москвы: первая, «реалистическая», где обитают писатель и его подруга и гибнет под трамваем Берлиоз, – и вторая, фантасмагорическая, где детали первой преображаются вдохновением Мастера.

Но и «реалистическая» Москва в фильме абсолютно фантастична, даже если отвлечься от архитектуры. Мастер как заведенный здесь пишет по главе своего романа в день прямо набело – даже после тяжелой попойки или в психиатрической больнице.

«Патриаршие пруды имени Маркса» – название невозможное: с 1924-го по 1992-й пруды назывались Пионерскими.

А показательные судилища над писателями – это примета другой эпохи: второй половины 1940-х (Зощенко, Ахматова, «безродные космополиты»). В булгаковской Москве писателей травили не менее азартно, но делали это посредством кампаний в печати. В журнале «Октябрь» или «Литературный критик» открывалась дискуссия – и по итогам ее человек исчезал лет на 15.

Потом могла наступить очередь критиков – то-то Андрей Платонов называл такие дискуссии «совокуплением слепых в крапиве».

Правда, в 1936 году ленинградские критики устроили обсуждение книги Леонида Добычина, после которого писатель покончил с собой. Но это Ленинград, а не Москва, здесь идеологический пресс всегда был более жестким.

С одной стороны, фильм Локшина вроде бы следует булгаковскому методу «двойной экспозиции» с зыбкой хронологией и топографией. С другой стороны, зачем было удваивать фантасмагорическую московскую реальность, остается загадкой.

На фоне столь безумной Москвы ни говорящий кот, ни оторванные головы не производят впечатления.

Маргарита и дети

Фильм Локшина начинается с полета Маргариты и погрома квартиры критика Латунского. Маргарита отвлекается от упоительного мщения, обнаружив в соседней квартире испуганного мальчика. Она успокаивает его, а затем начинает исповедоваться:

«Была на свете одна тетя. И у нее не было детей, и счастья вообще тоже не было. И вот она сперва много плакала, а потом стала злая...» – Маргарита умолкла, сняла руку – мальчик спал».

Другой важный эпизод «по детской части» тоже связан с Маргаритой. В качестве королевы бала она жалеет детоубийцу Фриду и добивается, чтобы ей перестали подавать платок, которым та удушила своего новорожденного сына.

Другие упоминания детей в МиМ прямо или косвенно подчеркивают инфантильный характер советской действительности.

Иван Бездомный рассуждает сам с собою в клинике, вспоминая Воланда: «Что здесь дело нечисто, это понятно даже ребенку. Он личность незаурядная и таинственная на все сто. Но ведь в этом-то самое интересное и есть!.. И вместо того, чтобы поднимать глупейшую бузу на Патриарших, не умнее ли было бы вежливо расспросить…» и т.д.

Никанор Босой во сне пытается объяснить, что валюту ему подбросила нечистая сила. Конферансье возражает: «Вот какие басни Лафонтена приходится мне выслушивать!.. Мыслимое ли это дело?.. Что могут подбросить?» – «Ребенка!» – крикнул кто-то из зала. «Абсолютно верно… Ребенка, анонимное письмо, прокламацию, адскую машину, мало ли что еще, но четыреста долларов никто не станет подбрасывать, ибо такого идиота в природе не имеется!»

И далее, в разговоре с валютчиком Канавкиным, спрятавшим деньги в погребе: «Видали вы что-нибудь подобное?.. Да ведь они ж там заплесневеют, отсыреют! Ну мыслимо ли таким людям доверить валюту? А? Чисто как дети, ей-богу!»

Советский проект был обращен в будущее. С середины 1930-х обычными стали изображения Сталина в окружении детей и молодых матерей (буквальное воплощение титула Отца народов). Все трудности и лишения оправдывались высокой целью: гарантированным счастьем будущих поколений.

Между тем рождаемость в СССР неуклонно снижалась и в 1934-м достигла низшей точки. Доля абортов в Москве и Ленинграде в этом году составила 73% от числа беременностей. Уже в 1936-м аборты были запрещены – причем сознательные советские женщины благодарили товарища Сталина за это решение.

В начале 1930-х поднялась новая волна беспризорности, казалось, укрощенной в предыдущем десятилетии. В апреле 1934 года в ОГПУ составили докладную записку о детской беспризорности и преступности на Украине, в Белоруссии и в ряде регионов РСФСР. Положение оценивалось как «исключительно неблагоприятное»:

«Наличие беспризорных детей, не изъятых с улицы, составляет по вышеперечисленным двадцати областям и краям – 56 372 подростка, из них 14 тыс. девочек. Преобладающий возраст от 10 лет и выше, причем 40% – до 12-летнего возраста».

Говорилось о страшном положении в детских домах и приемниках-распределителях. В белгородском детдоме в июне и июле 1933-го умерло 200, а с августа по январь – еще 201 ребенок в возрасте до шести лет. В Лаишевском детдоме (Татария) дети, больные сыпным тифом, по семь суток кряду находились без присмотра и умирали.

Большую часть новых беспризорных составляли дети крестьян, разоренных коллективизацией и бежавших от голода. Меньшую часть – дети арестованных горожан и лишенцев. Но в крупных городах, подверженных постоянным чисткам, это меньшинство было очень заметным.

Средства передвижения

По части городского транспорта в МиМ доминируют трамваи. Встречаются также автобус (в него ввинчивается наглый регент Коровьев), троллейбус (он увозит дядю покойного Берлиоза на Киевский вокзал), таксомоторы и извозчики-лихачи («А вот кому на резвых! я возил в психиатрическую!»).

Троллейбусы в Москве были пущены в 1934-м, а по Садовому кольцу – в 1936-м. Трамвай по Малой Бронной ходил, но недолго, и не пассажирский, а грузовой.

Москвоведы считают, что Булгаков перенес трамваи и турникет с Чистых прудов на Патриаршие. Это вполне в духе его галлюцинаторного метода двойной экспозиции.

Извозчики («А вот на беговой! Я возил в психическую!») сновали по Москве до начала войны, но их ряды постепенно редели. В 1931-м в Москве было свыше 2 тысяч извозчиков, в 1939-м лишь 57 (причем почти все они были ломовыми либо специализировались на свадьбах и похоронах).

Метро, столичная новинка и гордость, в романе не упоминается. Хотя подземные дворцы метрополитена имени Кагановича отлично могли бы дублировать и пародировать инфернально-пространственные чудеса «нехорошей квартиры» – резиденции Воланда.

Но технические новшества повествователя, как мы уже отмечали, интересуют мало (разве что психиатрическая клиника Стравинского отличается футуристическим убранством).

Москва трамвайная

Тем не менее о трамваях и отрезанных головах хочется поговорить отдельно.

Трамвай – самый укорененный в традиции вид городского транспорта. Ключевой текст здесь – «Заблудившийся трамвай» Николая Гумилева (1921). Трамвай этот везет героя «через Неву, через Нил и Сену» и оказывается машиной времени и аппаратом по переселению душ, вызывающим у героя воспоминания о прежних существованиях и прежней любви.

Мотив отрезанной головы появляется уже здесь:

Вывеска… кровью

налитые буквы

Гласят: «Зеленная», –

знаю, тут

Вместо капусты и вместо

брюквы

Мертвые головы продают.

В красной рубашке с лицом,

как вымя,

Голову срезал палач и мне,

Она лежала вместе с другими

Здесь в ящике скользком,

на самом дне.

Вообще-то отечественный трамвай воспринял погребальную эстафету у поезда. Конкретно – у «Железной дороги» Некрасова («А по бокам-то всё косточки русские», 1864) и у «Анны Карениной» Льва Толстого (1878).

Роман Тименчик в статье «К символике трамвая в русской поэзии» (1987) показал, что «навязчивая идея обезглавливания» изначально связывалась с трамвайной темою. Мотив нечаянной казни синхронно возник в разных жанрах (карикатуре, газетной юмористике, легкой иронической поэзии) после открытия трамвайного сообщения в Петербурге (1908).

Трамвай предстает также как бог грозы, продуцирующий молнии. Как носитель зооморфного обличья (глаза, чело, рога) и эзотерического языка (звонки, грохот, скрежет). Как конкурент и заместитель лошади. Как место встречи с прекрасной незнакомкой. Стихи Гумилева суммируют эти мотивы и становятся фундаментом трамвайного дискурса.

От них протягиваются силовые линии к стихам Ходасевича («Берлинское», 1922):

Многоочитые трамваи

Плывут между подводных лип,

Как электрические стаи

Светящихся ленивых рыб.

И там, скользя в ночную

гнилость,

На толще чуждого стекла

В вагонных окнах отразилась

Поверхность моего стола, –

И, проникая в жизнь чужую,

Вдруг с отвращеньем узнаю

Отрубленную, неживую,

Ночную голову мою.

И к стихам Мандельштама (1931):

Нет, не спрятаться мне от

великой муры

За извозчичью спину – Москву,

Я трамвайная вишенка

страшной поры

И не знаю, зачем я живу.

Мы с тобою поедем на «А»

и на «Б»

Посмотреть, кто скорее

умрет,

А она то сжимается,

как воробей,

То растет, как воздушный

пирог.

В прозе трамвай связывается с гибелью героев у Замятина («Дракон», 1918) и у Набокова («Сказка», 1926; «Король, дама, валет», 1928). На выходе из трамвайного вагона умирает доктор Живаго. Но наиболее эффектно и наглядно мотивы трамвая-убийцы и отрезанной головы соединяются, конечно, в МиМ.

Впрочем, в романе есть и еще одна отрезанная голова – конферансье Жоржа Бенгальского.

Говорит и показывает

Мотив говорящей головы широко распространен в мифологии и словесности. Таких голов насчитываются десятки, если не сотни. Очень бегло упомянем самые известные.

Колобок из русской сказки: мастер заговаривать зубы и отводить глаза.

Голова горгоны Медузы. Сказать ей было нечего, но один ее взгляд обращал все живое в камень.

Оторванная голова Орфея, которая плыла по реке, пела и пророчествовала.

Голова великана Мимира, с которой советовался по трудным вопросам нордический бог Один.

Голова Олоферна, полководца Навуходоносора, которого обманула патриотка Юдифь. Голова эта ничего не говорила, но и молча вдохновляла на подвиги.

Голова Иоанна Крестителя, с которой плясала коварная Саломея. Даже после усекновения эта голова продолжала обличать царя Ирода и его Иродиаду. За это ей пришпилили язык иглой и закопали в «нечистом месте».

Механический оракул в виде говорящей головы. Таким устройством владели алхимик Альберт Великий и его ученик Фома Аквинский. А также чернокнижник Герберт Аврилакский (Орильякский), будущий римский папа Сильвестр II, упомянутый в МиМ.

Шекспировский шут Йорик. Череп его безмолвствует, но принц Гамлет с ним советуется.

Головы градоначальников города Глупова. Одна из них, если кто запамятовал, была фаршированной, а в другой помещался механический органчик.

Голова Лебедева из романа «Идиот», фигуральная, но наглядная: «Я бы тут же собственными руками мою голову снял, положил бы ее на большое блюдо и сам бы поднес ее на блюде всем сомневающимся: вот, дескать, видите эту голову, так вот этою собственною своею головой я за него поручусь».

Голова Гудвина из сказки Александра Волкова «Волшебник Изумрудного города». Впрочем, она говорила уже у Фрэнка Баума в «Волшебнике из страны Оз». В основе этого образа лежит легендарный цирковой номер.

Голова профессора Доуэля из одноименной повести Александра Беляева. Боковая ветвь этой же темы – отрезанные головы собак, оживляемые в виде опыта («Муму возвращается из ада»). Такими опытами в Москве занимался физиолог Сергей Брюхоненко (с которым Михаил Булгаков был знаком). Отсюда только один шаг до говорящей собачки профессора Преображенского.

Говорящие головы в кинематографе (первые крупные планы напугали зрителей до истерики) и на ТВ.

В общем, булгаковские образы основательно укоренены в мировой культуре, и корни эти чрезвычайно ветвисты.

Это одна из причин огромной популярности МиМ. Роман задевает струны, лежащие в душе читателя очень глубоко. Конкретные приметы эпохи на фоне этих бездн кажутся вторичными и несколько смазанными.

Тем не менее роман Булгакова безукоризненно достоверен и весьма полно характеризует современную ему московскую действительность. Чего нельзя сказать об его экранизациях.


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Однажды Пушкин повстречался с Печориным

Однажды Пушкин повстречался с Печориным

Андрей Щербак-Жуков

Литературные чтения и экранизации на II фестивале детского кино «Хрустальный ИсточникЪ»

0
1952
Большая любовь Колчака

Большая любовь Колчака

Алекс Громов

Если бы не Первая мировая, Россия догнала бы США

0
1136
Эти волшебники все умели

Эти волшебники все умели

Вера Чайковская

Художники группы «13» считались «формалистами», но именно они создали тот «поэтический реализм», которым мы гордимся

0
1097
Китайский чай для зэков Воркуты. Как детский стишок стал гимном сталинских лагерей

Китайский чай для зэков Воркуты. Как детский стишок стал гимном сталинских лагерей

Александр Сидоров

0
4159

Другие новости