Кафе «Старший сын»

Зилов из «Отпуска в сентябре», снятого по пьесе «Утиная охота», – это советский Гамлет. Кадр из фильма «Отпуск в сентябре». 1979

Несовпадение со средой

Все-таки «во многом знании» есть не только «много печали». Есть и теплое ощущение близости всего со всем. Это, пожалуй, самое сильное впечатление, которые оставляет книга Василия Авченко и Алексея Коровашко о самом молодом классике отечественной и мировой драматургии – Александре Вампилове (1937–1972).

Всё в нашем огромном пестром мире переплетено. Прямо, косвенно, но неразрывно прочно. Так что до самого дорогого всегда рукой подать. Из воспоминаний актера Сергея Никоненко (род. 1941): «…сейчас даже трудно поверить, что полвека назад в маленькой комнатке общежития Литинститута как-то вечером сидели за одним столом поэт Николай Рубцов, писатель Василий Шукшин, драматург Александр Вампилов и ваш покорный слуга. И пили водку».

Василий Авченко, Алексей Коровашко. Александр Вампилов: Иркутская история.– М.: АСТ: Редакция Е. Шубиной. 2026. – 348 с.

Недлинная биография Вампилова рассматривается в книге Авченко и Коровашко достаточно подробно. Будущий драматург вырос в сибирском Кутулике («сегодня в Кутулик из Иркутска можно добраться за три часа на маршрутке… памятник Ленину, улица Вампилова, кафе «Старший сын»), который, по выражению самого Вампилова, «от деревни отстал и к городу не пристал». Однако говорить о Вампилове как о сибирском драматурге или иркутском писателе – все равно что называть Есенина рязанским поэтом. Авторы книги опровергают один из самых распространенных мифов о Вампилове как о «самородке», который прокрался в искусство чуть ли не с черного хода. Нет, «родом Вампилов прежде всего из русской классики» и «двигался по официальным каналам и лифтам: комсомол, писательские организации».

Поэтому «для поэтики и творческого метода Вампилова чрезвычайно важен диалог с предшественниками и современниками». Это подтверждают и его дневниковые записи. Вот одна из них: «Три происшествия. Видел «8 ½» Феллини, меня приняли в Союз писателей, Синявскому и Даниэлю дали соответственно семь и пять лет. «8 ½» Феллини сбивает с ног, являет желание начать все сначала или молчать в тряпочку». Характерно, что на первое место Вампилов ставит событие не лично важное (прием в Союз писателей) и не политически актуальное, а знакомство с «чужим» шедевром, другими словами, расширение своего эстетического кругозора.

Отсюда и драматургия Вампилова – «баланс чужого и своего, новаторского и традиционного, художественной условности и бытовой достоверности». Это проявилось и в лучших, самых зрелых его пьесах – «Старший сын» и «Утиная охота».

Главная тема «Утиной охоты» – несовпадение героя и среды. Тема, которая в литературе довольно распространена, начиная с детективов, например. Ведь одна из крайних степеней несовпадения со средой – преступление. Зилов отчасти тоже преступник. И не только в моральном плане (пьянство, причинение боли родным, случайные связи). В финале он покушается на жизнь человека (самого себя).

Именно поэтому в лучших (советских) детективах большое внимание уделяется личности преступника. К примеру, в книгах Аркадия (1931–2005) и Георгия (1938–2009) Вайнеров психологическим портретам преступников уделяется куда больше внимания, чем в фильмах, которые сняты по этим книгам («Место встречи изменить нельзя», «Визит к Минотавру», «Гонки по вертикали» и пр.). Правда, читателя, как правило, старательно подводят к тому, что в преступлении виноват преступник, окружающие (среда) ни при чем. В крайнем случае, как в тех же «Гонках по вертикали», в со-виновники назначается «проклятое прошлое». Однако сама жизнь постоянно дает основания для догадок, что это не совсем так, а часто совсем не так. Не то чтобы «среда заела», но социум как некое производство чревато если не неизбежным браком, то, во всяком случае, неизбежными отходами.

И «плохой» Зилов хорош уже тем, что, как большинство вампиловских героев, не хочет притворяться, ищет настоящего (хотя и не может его найти). Зилов («советский Гамлет») – один из самых убедительных в отечественной драматургии примеров несовпадения героя со средой. Причем несовпадения в промежуточном состоянии: не желая быть тем, кем хотят его видеть другие, он не умеет быть тем, кто устраивал бы его самого. Отсюда «постоянное усилие разгадать, кто он все-таки такой». Несовпадение человека со средой (со знаком «плюс» или «минус») – тема неисчерпаемая, она заставляет автора и аудиторию искать сразу в трех направлениях: свойства человека, свойства среды, проблема их совместимости.

Кстати, сама среда (общественность) обычно довольно чутко реагирует на попытки проводить ревизии и тем более давать оценки ее свойствам. Например, после первой публикации «Утиной охоты» «в Иркутске развернули целую кампанию против «очернительства»… автора ругали чуть ли не со всех трибун города в течение последних двух лет его жизни».

Однако у Вампилова есть пьеса и прямо противоположная «Утиной охоте». Противоположная в том смысле, что не ставит вечно актуальные вопросы, а дает универсальные ответы. «Старший сын» – субъективно самая лучшая пьеса Вампилова. Объективно она не лучше «Утиной охоты» (и, возможно, «Провинциальных анекдотов», «Прошлым летом в Чулимске», «Прощания в июне»). Но речь в ней идет о том, чего особенно не хватает всегда, во всякую эпоху, – о доброте. Лучшая она потому, что, будучи не хуже, нужнее других.

Биография Александра Вампилова, конечно, способна подтолкнуть читателя, особенно заинтересованного, еще ко многим размышлениям. Безусловно и то, что небольшая по объему книга Авченко и Коровашко стала заметным вкладом в «отечественное вампиловедение». Примечательно, что она начинается как обстоятельное документальное исследование. А заканчивается как авантюрный роман: «Вампилов не утонул. Он доплыл до берега и ощутил под ногами почву».

Это один из признаков живого, то есть склонного к развитию текста. Хороший текст обычно тяготеет к преодолению собственных границ. Протокол стремится стать детективом, пьеса – спектаклем, биография сочинителя – увлекательной историей. Которая становится тем интереснее, чем больше подробностей узнаешь.

Арсений Анненков

Звонкое слово «дембель»

Правильное название у пьесы Джона Джеймса Осборна: «Оглянись во гневе». Поначалу книга Василия Авченко и Алексея Коровашко «Александр Вампилов: Иркутская история» мне не то что бы не понравилась, а скорее оставила чувство какого-то неудовлетворения. Казалось, что авторы чего-то важного не сказали. Но книгу я не дочитал на тот момент и отложил ее на неделю. А затем прочитал уже в ином настроении, и она мне не показалась неполной. Самое ценное авторы как раз и написали ближе к завершению.

Александр Вампилов – один из самых интересных писателей позднесоветского времени. Значение его для русской драматургии примерно такое же, как Василия Шукшина для прозы. Не случайно и книга написана с постоянным обращением к Шукшину и сравнением с ним. Можно вспомнить еще и Николая Рубцова – как представителя поэзии, на год раньше родившегося и на год раньше также трагически погибшего. Все трое как бы символизировали богатство и ширь Руси – Вологда, Алтай, Прибайкалье. Символизировали и жесткость русской судьбы в XX веке – ранняя потеря отцов-матерей, трудность пробивания провинциалов к успеху и признанию в равнодушных, а то и враждебных столицах.

Александр Вампилов воплощал собой не чисто русское начало, скорее он служил символом, если говорить о его генетике, всемирной отзывчивости русского человека. Сын бурята и русской, он стоит в одном ряду с такими сибирскими казаками, как Лавр Корнилов и Григорий Семенов, чье появление и было возможно как результат смешения народов и рас под благодетельной властью русского царя. Метисация забайкальских казаков, наполовину по крови бурят, хорошо известна. Можно вспомнить другого сибирского по происхождению гения – Василия Кандинского, скуластого и широколицего, якобы потомка туземных князьков.

Расстрел отца – показатель широты репрессий, когда для профилактики в преддверии войны только казнено было около 680 тыс. человек. Авторы подробно рассказывают и о предках Вампилова, и об обстоятельствах гибели его родителя, которого он, подобно Шукшину, не запомнил. Тщательный рассказ о детстве драматурга в сибирской деревне можно было бы дополнить картиной советской культуры и литературы того времени, в которой созревал Вампилов, показать, какой была позднесталинская школа, чему его учили и как.

Он, в отличие от Шукшина и Рубцова, мог казаться счастливчиком – окончил среднюю школу в 17 лет, пусть не с первого раза, но со второго, в 18 лет поступил в вуз. Его не мотало по городам и весям, он не служил в армии. В результате, будучи на восемь лет моложе Шукшина, Вампилов получил диплом раньше него. Книге не хватает описания Иркутска того времени, куда Вампилов попал учиться, не объясняется, почему выбрал именно этот факультет, не рискнул поступать в Москву. Иркутск, кстати, достаточно удивительный город – в нем не было известного («открытого») крупного завода. Все самое важное размещалось вне его – Усть-Илимская и Братская ГЭС с алюминиевым заводом и ЛПК, да и сам Иркутский алюминиевый находился в Шелехове. Но он являлся крупным организационным и культурным центром.

В жизни драматурга не было настойчивого пробивания с самого низа, отчаянной борьбы за место под столичным солнцем, как у Шукшина. Кстати, последнего тоже можно назвать и драматургом, достаточно вспомнить «повести для театра» «Точка зрения» и «Энергичные люди», пересекающиеся с вампиловскими пьесами. Жизненный путь героя предстает более спокойным, не таким драматическим. Первые шаги в литературе героя не обойдены вниманием в книге. Начинал он с довольно безликих и пресных рассказов, по которым трудно было предсказать его скорый взлет. Отметим, Вампилов пишет о родной деревне Кутулик («Прогулки по Кутулику») – как бы извне, словно он сам тут заезжий турист. А Шукшин пишет «изнутри», с пониманием местного человека, не как посторонний наблюдатель. Абсолютно ничего нет у Вампилова про русский характер, про судьбу России, про психологию деревни. Зато он первым ввел в литературу «звонкое слово «дембель» аж в 1962 году в рассказе «Станция Тайшет».

Социологически Вампилов представлял собой позднего провинциального шестидесятника. Но сам их не любил и эстетически был им чужд, как и Шукшин. Авторы пишут: «Не делал культа из модных тряпок, чем грешили многие шестидесятники. Невозможно представить себе, например, Вампилова, отправляющегося в заграничный вояж по линии культурного обмена и привозящего оттуда чемоданы джинсово-дубленочного барахла для сдачи в давно облюбованный комиссионный магазин». В отличие от Шукшина не пытался «физически» завоевать Москву, и, наверное, правильно делал, оставляя себе больше времени для творчества.

Уникальность Вампилова, как и Шукшина, заключалась в том, что он показал, что можно было писать художественные вещи «на века», и притом не впадать в истеричное критиканство, не кликушествовать, а с другой стороны, не быть лизоблюдом у власти. Вся его драматургия «мимо» политики, пропаганды, официальной «повестки дня». Они не «за» и не «против». И заслуга Авченко и Коровашко, что они очень подробно, с детальным разбором каждой из пьес это показали, разоблачили миф о «гонимом» Вампилове:

«Порой приходится слышать, что Вампилов был едва ли не диссидентом, что его запрещала цензура… Реальность, как обычно, и сложнее, и проще. Много ли мы знаем случаев, чтобы пьесы молодого провинциального драматурга сразу же ставили театры, да еще столичные? Кому было пробиться легче – и в советское время, и сейчас, когда цензуры вроде бы нет?.. И Вампилова, и Шукшина решительно невозможно представить эмигрантами. Если говорить о «демократическом» и «почвенническом» лагерях советской литературы, то Вампилов очевидно ближе ко второму из них...

Если же отбросить эмоции, то советской критике, советскому театру и советской системе управления культурой можно предъявить только две претензии. Первая – при жизни Вампилова они так и не смогли полностью понять уровень его дарования, осознать, что Вампилов – это безусловный классик русской драматургии. Однако претензия такого рода почти бессмысленна, потому что история мировой литературы наглядно демонстрирует: признание заслуг часто приходит через много лет после завершения земной жизни того или иного поэта, прозаика, драматурга… Вторую претензию попробуем сформулировать так: советские институции, призванные регулировать взаимоотношения художника и общества, были абсолютно заидеологизированы и в своем внутреннем «уставе», спущенном, естественно, сверху, от властей предержащих, руководствовались весьма абсурдными установлениями. Но требовать от системы, изначально имеющей неправильные «настройки», правильного реагирования на внешние вызовы по меньшей мере странно... Миф о запретности Вампилова сродни мифу о запретности Высоцкого, который выступал по всей стране и за ее пределами, гастролировал, снимался и пел в кино».

Я бы добавил еще следующее – Бродский мог легко пускать свои стихи по рукам и довольствоваться почитанием в кругу близких себе. Но драматург не может жить без сцены, ему нужны постановки.

Максим Артемьев