Дмитрий Володихин
Успешная оборона Пскова предотвратила полное поражение Русского царства в Ливонской войне.
Карл Брюллов. Осада Пскова польским королем Стефаном Баторием в 1581 году. 1843. ГТГ
Четыре вражеских отряда, теряя людей, шли исполнять смертное дело. Два ляшских, как оценил Иван Петрович Шуйский, один литвинский и еще один сборный, из угров и немцев. Ров перед помостом мешками с землей засыпают… Он бы так же соделал. Приходилось князю драться и с литвинами, и с ляхами, и с немцами… да много с кем. Сколько помнил себя после мальчишечьего возраста, все с кем-нибудь приходилось рубиться. Живо ум его высчитывал, где угроза от врага сильнее, где супротивник многочисленнее, духом крепче, задористее. И тут Шуйский очень скоро понял: немцы и угры, вот кто опасней прочих. Чуйка медвежья, неведомый, необъяснимый запах чужой силы звал его туда же, к уграм и немцам.
Мысленно обратился Иван Петрович ко Пречистой – по старому московскому обычаю, и ко Святой Троице – по обычаю псковскому, который московского не в пример древнее.
Уже зашли на помост первые полтора десятка немецких латников, преодолев заслон из псковских стрельцов. Те палить горазды, а в прямом бою им против немца в добром доспехе стоять не сростно. Первая русская кровь окрасила доски, припорошенные снегом.
Рубаки Шуйского ударили немцам грудь в грудь, с хряском. Взяли в сабли, посыпались удары. Уже кто-то и за нож взялся, и за кистень. В ближнем бою, когда ты вонь из вражьего рта чуешь, иной раз сабля – длинновата. В ближнем бою не рубить, резать хорошо…
Вырезали лучшие бойцы Шуйского немцев. Но тем на смену вылезли угорские гайдуки, и пошла резня по новой, удало, до искр от клинков, до крови из горла. Воевода глянул вниз – грозно шевелилась там темная немецкая туча, выбрасывая кверху сверкающие клинки.
«А вот это ни к чему. Быстрее гайдуков класть надо, пока немеччина им на помощь не пришла». Иван Петрович не терял в мыслях ровности и холодности, однако чуял, что надо бы поторопиться.
– Третьяк! Исленьев! Ко мне!
Оба живо вырубились из общей свалки. И смешно было смотреть на них. Первый – истинной медведь мохнатой, ражий, чудо чащобное, а второй – опенок, гриб-невеличка, всяким ветром колеблемый. Вылезая из свалки, Исленьев выдернул топорик из плеча немца, что был на полголовы его выше, а Тетерин просто отпихнул кого-то ногой, да так, что тот, кому досталось, слетел с помоста.
– Стрельцов, кто жив остался, сюда! Живо! – показал Шуйский на выступ, далеко вперед выдвинутый за прямое очертанье помоста. – Снимать тех, кто на лестницах!
Тетерин с Исленьевым добыли семерых стрельцов с пищалями столь быстро, что никто не успел бы прочитать «Отче наш». Третьяк просто за шиворот, ничего не объясняя, притащил двоих.
– Пали! – крикнул Исленьев.
Выстрелили не в лад, но метко. С самого верха, чуть не с самого помоста рухнул немец, пораженный насмерть. Второй полетел вниз, сшибая товарищей своих с лестницы. Третий, успев подняться ступенек на пять, вскинулся, держась за плечо, да и спрыгнул. Но упал неудачно: поскользнулся, ударил ногой по лестнице, схватился за нее, пытаясь удержать, горше того поскользнулся и дернул лестницу на себя. Подкосилась лестница, и посыпались с нее тяжкие латники – сапогами да на своих же.
Замешкались немцы. Пока они своих раненых отволакивали подальше, пока лестницу заново ставили, пока вверх карабкались, угорских гайдуков положили наверху всех до единого.
Но недешево дался успех. Половину своих отдали рубаки Шуйского. Перемешались русские, угорские и немецкие тела на помосте. Сразу и не разберешь, кто тут свой, а кто чужой. Кровь лилась обильно, поскальзывались на ней бойцы. Отрубленные пальцы и кисти рук разбросаны были тут и там по окровавленным доскам. Воинники Тетерина вышли на смену лучшим бойцам воеводы.
Шуйский вновь осмотрелся. Литвинов отпихнули от помоста. Ляхов вот-вот отпихнут, нет в том сумненья. А здесь… здесь все еще может лихо створиться, ибо немцы сворачивать не хотят.
– А что, Третьячина, не желаешь ли позабавиться?
– Дело…
Вышли вперед, отодвинув десятников и простых бойцов. Добрались до края помоста, до места, разваленного ляшскими ядрами вчистую, так что земля и битые, искореженные бревна смешались. Здесь образовалась гибельная седловинка. Сюда снизу по лестницам – три-четыре шага.
И немцы, открыв слабину, лезли сюда с особенным упорством. Уже под помостом лежала груда тел и на самом помосте – груда иная. И под второй грудой мешалась русская кровь с немецкой.
«Как бы по мертвецам не поднялись… Скоро их там будет достаточно», – заметил Шуйский, вынимая саблю из ножен. Третьяк сверкнул было своим синим булатом, а потом вложил его назад и вытянул из-за пояса боевой топор на длинной рукояти.
Иван Петрович сделал три шага по мертвым телам. Его окружали ляхи, немцы, угры, шкоты, всякой твари по паре. Больше всего – немцы. Никто не хотел поднимать оружия. Все разом отступали перед ним. На лицах – ужас, словно бы он сам был чудовищем, а не истинное чудовище заколол. Словно бы ему даровали имя Голиафа, а Давидов против него не сыскали, вот и некому выходить против него из толпы. «Найдется ле хоть один-то храбрец? Или все бабы, квашня, сброд бесполезный? Прежде в драку лезли, ныне присмирели, хвосты поджали... Ну хоть один?» Нет, пятятся. Добро бы перед русским строем, полком целым, да хотя бы перед сотнею удалых бойцов. Нет, перед ним одним, свои-то малость поотстали…
Шуйский спокойно рубанул одного ляха и свалил насмерть. Длинным выпадом уколол другого, и тот ухнул, хрипя, захлебываясь кровью. Они и жизни ему безропотно отдавать будут? Как овцы под ножом?
Шуйский вновь зарычал – на сей раз во весь голос.
Никто не смел подойти к нему.
Иван Петрович медленно сунул нож за пояс и вытащил пистоль фряжскую, искусной работы, с драгоценною насечкой. Столь же медленно принялся выцеливать кого-нибудь из начальных людей вражеских. Куда они подевались? Что, первее первых побежали? Вон, кажется, угрин в хорошем доспехе, должно быть…
– Ivan Petrovich! Старый майне знакомо! Pomnit’ Molodi?
Из толпы вышел Юрья Фаренсбах. Бывший ротмистр на службе русской, а теперь утеклец, изменник государю и наймит короля Обатура. Перебежчик, стало быть… У Молодей они и впрямь вместе крымского царя Девлетку отражали, и Юрген в те поры немалую храбрость и дородство показал.
Нынче враг Юрья… Жаль, что боец славный…
Фаренсбах сам держал в правой руке саблю, а в левой пистоль. И ствол пистольный смотрел Шуйскому посередь груди его.
Медленно, покойно заговорил Фаренсбах:
– Ivan Petrovich, беда тебе. Ты тут айн… един… один. Где твои? Сдавайс’, милость явим тебе.
«Ну что за глупец… А когда у нас служил, казался умнее».
С этой мыслью Шуйский нажал на спусковой крючок. Колесико с кремнем, взведенное задолго до боя с помощью особого маленького ключика, вжикнуло, прокрутившись, рожденная им искра упала на порох.
– Га-ш-ш-ш! – откликнулась фряжская пистоль.
Свинец ударил немца в плечо. Удар был такой силы, что Фаренсбах отлетел на несколько шагов, выронил и саблю, и пистоль, да еще перекувырнулся, упав на грудь. Свои, немедля зацепив его за руки, поволокли вниз, ко льду реки Великой.
Сей же миг вся пестрая, нестройная толпа градоемцев, подбадривая друг друга криками на четырех языках, побежала прочь от пролома. Скатилась вниз. Рванула к стану своему, волоча раненых, мешки с солью и сухарями, оставляя алые полосы на снегу и льду. Ни один на Шуйского не пошел. Ни один. А могли бы… Но дух от королевского полка отлетел с того мига, как увидели, что их великий, могучий Голиаф зарезан и Голиаф иной, медведь русский, кровь из него выпустил, жизни лишив. Русские молча взирали на таковое чудо в оторопении.
