Максим Лаврентьев
* * *
Когда наверху обрывается
нить
и глухо слова ударяются оземь,
достаточно душу бывает
раскрыть,
впуская в нее неизбежную осень.
Достаточно выйти для этого
в парк,
где смолкло уже щебетание
птичье,
и, глядя на юность гуляющих
пар,
о жизни прошедшей вздохнуть
поэтично.
А можно представить, как,
стих теребя,
то радуясь солнцу, то морщась
от ветра,
другой очарованный вроде тебя
бредет здесь в конце двадцать
первого века.
* * *
Как на руках блаженствуют
коты,
как любят псы, чтоб им
живот чесали,
так я люблю, когда болтаешь
ты,
в незримом трансе пребывать
часами.
Я слышу все, я обращаюсь
в слух,
но, хоть могу поддакивать
наружно,
совсем не здесь находится
мой дух,
и тормошить меня тогда
не нужно.
Пусть это даже вздор,
галиматья,
под шелест слов мне думается
легче;
в журчанье фраз фантазии
ладья
плывет свободно по теченью
речи.
Не прерывай слепого
колдовства,
не вынуждай уйти из райской
сени –
и по-иному запоет листва,
и оживут причудливые
тени.
Происхождение видов
Чарльз Дарвин, безобразник
и смутьян,
что к выводу пришел путем
тернистым:
все люди суть потомство
обезьян, –
был никудышным
физиономистом.
А присмотрелся б этот
диссидент,
любитель павианов
и мартышек,
хотя бы к населенью графства
Кент –
не сочинял бы идиотских
книжек.
Да что там Кент! Поклясться
я готов:
среди уфимцев, москвичей,
рязанцев
немало есть потомственных
котов,
мышей, ворон, лисиц, волков
и зайцев.
Ты мне, дружок, местечко
покажи
на многолюдном черноморском
пляже,
где б не лежали жирные
моржи,
ежи, медузы, крокодилы даже.
Пускай у нас не южная страна,
живут здесь экзотические
звери.
Знавал я и жирафа, и слона,
женат был на ослице
и пантере.
Но в то же время впасть
легко в обман.
В чертах лица не все открыто
глазу.
И что приятель старый мой
– баран,
я, к сожаленью, разглядел
не сразу.
Почти всегда проходишь
ты искус,
решая, чтó перед тобой
за птица.
Вот разве только попадется
скунс –
тут и слепой и не сможет
ошибиться.
* * *
После отгремевших летних
гроз
дни опять ужасно стали
жарки.
Я еще к дивану не прирос –
прохлаждаться отправляюсь
в парки.
И, неторопливый пешеход,
глядя на бредущий по аллеям
разношерстный парковый
народ,
прихожу к невольным
параллелям.
Например, жующий господин –
это просто щелкающий
клювом
жирный императорский
пингвин,
непонятно как приставший
к людям.
А вон та стервозная мамзель,
молодая, в юбке до колена –
с виду длинноногая газель,
а по сути все-таки мурена.
Исподлобья зыркает нахал,
словно всех готов порвать
на части.
Думает, он волк,
но он – шакал,
не хватает лишь клыкастой
пасти.
Если есть серьезный интерес,
если не вульгарный ты зевака,
виден овен, виден и телец
безо всяких знаков Зодиака.
Возле пруда наперегонки,
как дурные, носятся утята.
Договариваются щенки,
чтобы завтра встретиться
у театра.
Заподозрив что-то,
богомол
пялит на меня глаза
навыкат...
Ладно, этот парк я обошел.
Слава богу, вот уже и выход.
* * *
Человек, играющий с котом,
не бывает гадом и скотом,
представляет он другую касту.
Он с неброской выдумкой одет,
выработан в нем иммунитет
к пошлости, политике
и хамству.
Человек, играющий с котом,
слишком занят, чтоб
мечтать о том,
как попрется с дурой на Багамы.
Избегая неразумных трат,
он умеет, как аристократ,
наслаждаться скромными
благами.
Человек, играющий с котом
и не выпивающий притом,
не вступает в уличные споры,
но, увидев свежий пень в лесу,
он уже готов пустить слезу –
он защитник фауны и флоры.
Человек, играющий с котом,
сидя за столом
с набитым ртом
о своей культурности
громадной
не твердит, а вдумчиво жует.
Чуть скучней, но дольше
он живет,
чем дебил, играющий
с гранатой.
