О чем говорит «Благое молчание»

Молчание мифа граничит с болтовней суеверия. Спас «Благое молчание». Фреска алтарной преграды Успенского собора Московского Кремля. 1482 или 1514–1515 гг.

Молчание иконы имеет два вектора: горé и дóлу. С одной стороны, оно уходит в память Бога. Здесь – и тоска Гефсиманского сада, и страдание на Кресте: «Боже мой, Боже мой! Для чего Ты меня оставил?» И белые одежды Воскресения.

В этой тишине сокрыта не только евангельская, но и библейская история в целом – все случаи эпифании (богоявления), все рассказы о водительстве Богом избранного народа. В ней также спрятана метаистория – пауза перед шестью днями творения. Господь видит, что ничего нет. И это «ничего» есть та почва, из которой рождается мир. В тишине есть и многое другое, чего сознание не улавливает или не может выразить в языке.

Практика исихазма живет невыразимым молчанием, то есть теми вещами, которые нельзя перевести на язык рациональности. Мистический опыт подвижника допускает смутную речь, и описание неизбежно опирается на миф, то есть на неочевидную реальность.

Современный мир распустил, как вязаную кофточку, мифологические структуры. Заставил их быть в ситуации сказки, условностей. Миф превратился в эпифеномен пустоты. И исихастское восхождение от образа к первообразу оказалось по ту сторону современности, задачей другого или других – для человека, вмонтированного в современность, такой возможности не осталось. Юный Иисус на фреске Успенского собора молчит в ситуации нашего непонимания. Даже если все тайны этого молчания будут разжеваны в комментарии, мы их не поймем. В лучшем случае лишь схватим некие линии рациональности.

Молчание мифа граничит с болтовней суеверия: в Сети можно найти немало ссылок на то, о чем следует молиться перед образом и в каких случаях икона помогает. Два симулякра – миф как сказка и миф как суеверие – встретились на фреске. Такова современная ситуация с молчанием горé.

Другой вектор – молчание, которое уходит в человека. Оно раскладывается по шкале времени, превращается уже не в миф, а в историю и даже в историю повседневности.

Так, Спас «Благое молчание» – неотъемлемая часть «красного угла» старообрядцев. Сохранилось множество произведений поморского литья, вышедших из мастерских литейщиков, работавших в Выголексинском общежительстве. Многочисленные упоминания об иконах «Благое молчание» имеются в описях скитов Нижегородской губернии (середина XIX века).

Старообрядцы видели в Отроке образ своего пребывания в императорской России: они были вынуждены молчать.

Конечно, ниспадение молчания дóлу не зачеркивает полностью сакральное. Тишина перед лобовой атакой во время войны может привести нас в иконическое пространство. Красноармейцы, расстреливающие священника, попали на современную икону. Выстрелы еще не прозвучали, но тишина вечности обозначилась на доске.

Особенно важна тишина иконы в пустоте концентрационного лагеря, где человека превращают в пыль. Ничто небытия и ничто жизни сходятся на пятачке земного ада. И этот бой – тоже область невыразимого.

Мы можем вполне реалистично описать будни лагеря. Но какие бы ужасы ни попали в кадр, главное не будет проговорено. Даже если человек испытал весь ужас тоталитаризма, он говорит немного в сторону. У него нет языка, чтобы передать свой опыт речью.

И даже «поэзия после ГУЛАГа» не находит нужных слов, хотя каких-то важных вещей касается. Так, на вопрос «Где же был Бог, когда творились все эти зверства?» она отвечает: в тех же тюрьмах, лагерях и ссылках. Об этом, к слову, есть замечательные строки Виктора Кривулина:

Он жив еще, уничтожаемый,

наш…

По слухам, расстрелян.

Казался распятым,

но видел сегодня:

Его в коридоре

вели под конвоем.

Меня оттеснили к стене,

успел различить над

Его головою

движение круглое,

ставшее Светом во мне.

Существует давний предрассудок, что иконы плохо коррелируют с современностью, что они – застывший набор знаков, которые мало что могут сказать сердцу и уму.

Всматриваясь во фреску Спас «Благое молчание», мы можем сказать, что это определенно не так. И молчание иконы может открыть нам еще очень многое.