0
9979
Газета Печатная версия

02.02.2021 16:20:00

Церковь в СССР спасло равнодушие

Почему советский атеизм потерпел крах

Тэги: атеизм, ссср, социализм, пропаганда, духовность, свято место пусто не бывает, новое литературное обозрение, религиоведение


2-11-01480.jpg
Социалистическому быту не удалось
заполнить место, отнятое у церкви. Валерий
Балабанов. Пловец (Храм Христа Спасителя).
1976–1986. Репродукция РИА Новости
 Первое комплексное исследование истории советского атеизма появилось на Западе, и это, наверное, закономерно. Отечественные авторы, пишущие о религии, сами были участниками исторических процессов, о которых идет речь в книге американки Виктории Смолкин. Многие начинали свою научную карьеру религиоведов еще в рамках проектов по пропаганде научного атеизма, другие хорошо помнят, как на них эту пропаганду отрабатывали. Человеческое, слишком человеческое мешает непредвзято изучить атеизм в СССР как самоценное явление.

Виктория Смолкин смогла доказать, что антирелигиозная деятельность под руководством КПСС не была чем-то статичным, но развивалась, отражая влияние меняющихся политических и социальных условий, на протяжении 70 лет. Сенсационно звучит утверждение, что эпоха брежневского застоя вовсе не была лишена динамики, особенно если смотреть на нее в контексте развития советского материалистического мировоззрения.

Есть в книге и то, что мы, бывшие советские люди, давно и сами чувствовали. Прежде всего превращение марксизма на русской почве из экономической теории в своеобразный культ, который с фанатичной силой противостоял конкурирующим идеологиям. «Советский атеизм не имел отношения к секуляризации или секулярности; он требовал обращения в иную веру», – одно из заключений работы Смолкин (с. 494). Возможно, именно поэтому такие сложности возникают с выстраиванием концепции современного светского государства в новой России. Но описание той эволюции, которую прошла материалистическая квазирелигия, – самое ценное в книге.

В первые годы советской власти большевики отводили религиозному вопросу то скромное место, которое было отведено ему в теоретических трудах основоположников марксизма-ленинизма. «Маркс и Ленин мало писали о религии, об атеизме они писали еще меньше – в основном потому, что считали его не столь важным для революционного хода истории» (с. 59). Считалось, что смена экономической формации автоматически приведет к исчезновению религии как пережитка капитализма. Лишь к 1970-м годам идеологи научного атеизма осознали, что теория расходится с практикой.

Большевики осознали враждебность церкви во время Гражданской войны. Тогда это было политическое, а не идеологическое противостояние. Вплоть до конца 1930-х годов партия и Сталин закономерно атаковали церковь как политического соперника. И только когда она была побеждена, власти легализовали ее – но на положении полного подчинения государству. С этим процессом связаны метаморфозы «воинствующего безбожия». «Атеистическая работа как таковая все-таки всегда оставалась на втором плане по отношению к политическим задачам, которые играли решающую роль в судьбе и религии, и атеизма» (с. 140). Воинственность сходила на нет по мере подавления религиозных организаций как политического субъекта. В последние сталинские годы атеистическая агитация в СССР и вовсе иссякла.

Политическое измерение религиозности опять проявилось уже при Горбачеве. Верующие могли не поддержать курс перестройки, стать реальной оппозицией. И тогда по личной воле последнего генсека КПСС государство повернулось лицом к церкви: празднование 1000-летия Крещения Руси ознаменовало капитуляцию партии и коммунистической утопии перед религией.

Мы знаем, что после Сталина очередной всплеск антирелигиозной пропаганды произошел в конце 1950-х годов. Смолкин разбирает причины этого явления. Оно неразрывно связано с кампанией по десталинизации. Хрущеву потребовалось развенчивать не только авторитет возрожденной церкви, но и культ Сталина, который сам превратился в новую религию, принимаемую народом гораздо более искренне, чем идеи коммунизма. Новый руководитель вернул Компартии ведущую роль в политике страны, которую она начала терять ввиду усиления роли правительства при позднем Сталине.

С этим связан новый поворот – религия из политической проблемы превратилась в идеологическую. Божие откровение было осознано как конкурент коммунистического мировоззрения. «Обещания Хрущева – что советская экономика «закопает» Соединенные Штаты к 1970 году или что нынешнее поколение советской молодежи будет жить при коммунизме – требовали не меньшей веры, чем вера в трансцендентного Бога» (с. 194). Однако растущее расхождение между обещаниями и социальной реальностью подорвало веру советских людей в «коммунистический рай». И они опять повернулись лицом к Богу.

2-11-1480.jpg
Виктория Смолкин. Свято место
пусто не бывает: история
советского атеизма. – М.: Новое
литературное обозрение,
2021. – 552 с.
Интересно, что если в отношении коммунистической идеологии противоречие между идеей и действительностью оказалось разрушительным, то традиционную веру оно не поколебало. Пропагандисты атеизма с удивлением отмечали, что верующие легко мирятся с противоречиями между доктринами и церковной практикой и более того – не замечают своей непоследовательности. «Проблема живой религии для них заключалась в том, что она представляла собой целый мир, отличающийся – а порой весьма далекий – от религиозных догм и институтов» (с. 346). Отмечалась даже некоторая доля цинизма в религиозности колхозников и рабочих.

Так как 1960-е годы открыли космическую эру, главным аргументом против религии стала космонавтика и вообще достижения советской науки. Однако пропагандисты быстро обнаружили очередной досадный парадокс: «Энтузиазм в отношении достижений науки, составлявший сердцевину историй обращения к атеизму, не требовал ни рационализации, ни расколдовывания мира. Действительно, эти нарративы поражают смешением научных и магических элементов… Религиозная вера заменяется верой в искупительный потенциал науки, а одна харизматическая фигура на небесах (Бог) вытесняется другой (Гагариным)». Пропагандисты коммунистической идеи как бы «предают веру в небесный рай ради земного рая советского коммунизма». «Объект преданности меняется, неизменным остается образ мысли» (с. 211).

Брежневская эпоха потребовала формирования положительного содержания атеизма и его гуманитарного измерения. Современники отмечали нарастающую бездуховность людей. «Вместо того чтобы позиционировать себя как верующих или неверующих, многие советские люди стали индифферентны как к религии и атеизму, так и к идеологическим вопросам в более широком смысле. В конце советского периода… атеистический аппарат стал считать уже не веру, а скорее индифферентность наиболее существенной идеологической проблемой, к решению которой должна была обратиться коммунистическая идеология» (с. 306). Особенно разочаровывало равнодушие молодежи: «Молодые люди отвергали официальную советскую культуру ради различных контркультур, от эклектических (движение хиппи, йога, кришнаизм и все то, что советская элита обычно именовала «мистицизмом») до традиционных, поскольку в советском контексте традиционная религия также находилась в оппозиции официальной культуре» (с. 342). Партийные идеологи понимали, что коммунистическая идея перестает воспроизводить себя в новых поколениях.

Во второй половине 1960-х годов делаются попытки сформировать особый атеистический образ жизни советских людей. На излете советской эпохи появились карикатурные изображения коммунистической обрядности, которой пытались заменить обрядность религиозную. Самый красноречивый пример – сцена «звездин» ребенка в фильме «Собачье сердце» Владимира Бортко, снятом в 1988 году. Однако Виктория Смолкин поясняет, что большевики довольно рано отказались от подобных экспериментов. Приоритеты были другими: «По мере становления культуры сталинизма аутентичным воплощением советской идентичности стали считаться массовые празднества, тогда как ритуалы частной жизни изображались как прибежище религиозной отсталости и мещанской сентиментальности» (с. 357).

Хотя первым идею социалистической обрядности высказал Лев Троцкий, осознание ее необходимости пришло только в начале брежневской поры. «Хождение» атеизма в частную жизнь вылилось в явления, часть из которых исчезла со временем, но кое-что осталось до настоящего времени. Смолкин описывает, как «для регистрации новорожденных были тщательно разработаны церемонии символического принятия младенца в советское общество» (с. 384). Партия дала архитекторам задание создавать «проекты Дворцов счастья, которые следовало воздвигнуть по всей стране и использовать для всех событий в личной жизни советского человека» (с. 386). Первое такое учреждение появилось в Ленинграде и имело большой успех. В книге приводятся и другие примеры. Тем удивительнее, почему традиция торжественного «принятия младенцев в советское общество» не дожила до нашего времени.

«Жизнь детей и подростков была отмечена многочисленными ритуалами перехода. Они начинались с первого звонка – праздничного начала школьного обучения, продолжались торжественным вступлением в ряды детских и юношеских коммунистических организаций (в октябрята, пионерскую и комсомольскую организации) и завершались церемонией вручения паспорта, когда, получив свой первый советский паспорт, молодые люди становились полноправными гражданами Советского государства. Молодожены могли теперь заключать брак в соответствии с новым социалистическим ритуалом» (с. 384). Как мы знаем, испытание временем выдержали только школьные неполитические церемонии и обряд гражданского бракосочетания. Кроме того, оброс новыми формами ритуал празднования Дня Победы 9 мая, который Смолкин описывает, но, ограниченная тематикой книги, не прослеживает до нашего времени. Между тем вопрос о том, почему одни гражданские обряды пережили смену политического и экономического строя, а другие нет, – отдельная интересная тема. Она связана с проявлениями своеобразного двоеверия современного российского общества, где гражданские культы тесно, но хаотично переплетены с религиозными обычаями.

Пожалуй, главное наследие «развитого атеизма» – своеобразно понятая «новая духовность», питающая чувство собственного превосходства жителей России перед Западом. «Когда стало ясно, что Советский Союз не может одержать победу в состязании с американской экономикой потребления и далеко отстает от нее в сфере обеспечения материального благосостояния населения, советская идеология начала обосновывать превосходство социалистического образа жизни преимущественно в терминах нравственности и духовной жизни» (с. 410). Это коллективное чувство советских людей пережило и товарный дефицит, и крах коммунизма, и реванш религии в СССР. Убеждение в собственном превосходстве – единственное, что оказалось сильнее того равнодушия, которое поразило советский народ в годы медленной агонии социалистической утопии. Это убеждение служит стержнем государственного устройства России и в наши дни, порождая концепты вроде знаменитого: «Мы как мученики попадем в рай, а они просто сдохнут».

Виктория Смолкин подводит итог: «Источником самого глубокого разочарования для советских пропагандистов атеизма стал сам советский народ» (с. 466). Но другого народа у них не было. 


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Прощенные долги СССР стали крупнейшим изъятием из экономики России

Прощенные долги СССР стали крупнейшим изъятием из экономики России

Анастасия Башкатова

150 миллиардов долларов могли бы пойти на развитие пенсионной системы

0
809
Чудеса идентификации

Чудеса идентификации

Игорь Атаманенко

Приключения изобретателя Семена Грибова в СССР и США

0
2349
Невероятно сексуальный «Ревизор»

Невероятно сексуальный «Ревизор»

Влад Васюхин

0
994
Закон большевикам не писан. К 30-летию запрета КПСС и развала СССР

Закон большевикам не писан. К 30-летию запрета КПСС и развала СССР

Павел Ахманаев

0
5486

Другие новости

Загрузка...