Геннадий Евграфов
|
|
В этом номере «Огонька» Ленин как будто дает по телефону приказ расстрелять Гумилева. Обложка журнала «Огонек» № 17, 1986 |
Не столетие какого-нибудь классика, а всего лишь сорок лет со дня публикации в Советском Союзе Николая Гумилева, которого запрещали с тех пор, как после ареста 3 августа 1921 года по подозрению в участии в мифическом «заговоре Таганцева» поставили к стенке.
Революционные солдаты и матросы, бывшие рабочие и крестьяне с красными бантами вскинули винтовки и…
История («…злейший враг народа»)
Публикация появилась к 100-летию со дня рождения в 17-м номере журнала «Огонек» в апреле 1986 года. Подготовил ее заведующий отделом литературы и искусства, литературный критик Владимир Енишерлов.
И здесь началось – бдительные читатели, посчитав, что «это больше, чем преступление, это ошибка» (авторство фразы, вошедшей в историю, приписывают и Талейрану, и Фуше, но в «Энциклопедическом словаре крылатых слов и выражений», выпущенном издательством «Локид-пресс» в 2003 году, утверждается, что она принадлежит Буле де Метру, председателю Законодательной комиссии, разработавшей знаменитый Гражданский кодекс Наполеона), завалили негодующими письмами не только редакцию журнала (в те времена, почти былинные, люди писали письма в редакции газет и журналов), но и ЦК.
Один из них возмущался: «В связи с публикацией материала о Н. Гумилеве и его стихов в «Огоньке» № 17, 1986 г., возникают вопросы: «Как нужно понимать данную публикацию? Когда и на каком основании был реабилитирован Гумилев? Почему проходит такая переориентация в оценке деятельности российской контрреволюции (да еще после 27-го съезда партии…)?». Другой недоумевал: как может Енишерлов называть одного из «организаторов кронштадтского мятежа белых в 1921 г.» одним из «лучших русских поэтов начала ХХ века»?
Жизнь Гумилева, цитировал читатель публикатора, трагически оборвалась в августе 1921 года. Уточняя, что «на самом деле, как злейший враг народа, он был расстрелян», делал вывод: «И вот теперь «Огонек» «помирил» вождя революции с одним из гнусных контрреволюционеров (журнал был посвящен 116-й годовщине со дня рождения Ленина. – Г.Е.). От такого «мира», устроенного редакцией «Огонька», несет духом контрреволюции и космополитизма. Не эти ли деятели травили честнейшего журналиста и патриота В. Чевелихина?! (автор письма ошибся в написании фамилии своего кумира – прозаика Чивилихина).
«Здесь не надо вопрошать, – продолжал бдительный читатель, – «с кем вы, мастера культуры?» Эти деятели литературы, видимо, решения 27 съезда партии восприняли как нечто не касающееся их мировоззрений. Нельзя ли от редакции «Огонька» получить разъяснение по этому поводу?»
Встреча вождя и «контрреволюционера» (ирония истории)
Насчет «примирения» необходимо объяснить, что имел в виду зоркий читатель.
Николай Гумилев родился 3 (15) апреля 1886 года, номер «Огонька» с его стихами и предисловием Енишерлова увидел свет 18 апреля 1986 года, аккурат к 100-летию поэта. 22 апреля страна должна была отметить очередную годовщину со дня рождения вождя. На обложку журнала была вынесена огромная фотография Ленина, держащего в руках телефонную трубку. Стихи и небольшое фото расстрелянного поэта, естественно, были внутри. На фото Гумилев улыбался и курил. Московские шутники острили: Ильич на обложке по телефону отказывает Горькому в просьбе освободить «контрреволюционера и белогвардейца», а «контрреволюционер» на последней странице, покуривая и усмехаясь, это слушает.
Журнал смели с прилавков в одночасье.
Советские интеллигентные читатели 1980-х держали «Огонек», пребывая в состоянии культурного шока, – это были не «антисоветские» «Синтаксис» или «Континент», издававшиеся «известными отщепенцами Синявским и Максимовым» (одного отправили в лагерь в 1966 году, выпустили на свободу в 1973-м, другому за книги, опубликованные на Западе, – времена изменились – разрешили выехать из страны в 1974-м) в далеком и недоступном для рядовых граждан Париже, а еженедельный советский (!) общественно-политический и литературно-художественный журнал, отпечатанный в Москве в ордена Ленина типографии «Правда» (имени все того же Владимира Ильича), принадлежавшей ЦК КПСС.
Держали и не верили своим глазам – стихи «врага» и как там его еще называли в расстрельные 1920-е, были набраны в столичной типографии и разошлись по стране полуторамиллионным тиражом! Из чего продвинутые интеллигенты делали вывод – все же что-то меняется в насквозь «прогнившем Датском королевстве».
В то же время внимательные читатели не могли не оценить иронию истории этой встречи, состоявшейся на обложке журнала.
Предыстория (преодоление запрета)
Попытки вернуть Гумилева читателям стали предприниматься еще в шестидесятых годах прошлого века. В 1968 году поэт, журналист и прозаик Павел Лукницкий обратился к генеральному прокурору СССР с просьбой снять запрет с имени поэта. Ему отказали. Как в те же годы ведавшие идеологией отказали литературоведу Владимиру Орлову в публикации стихов Гумилева вместе со стихами запрещенных Кузмина, Ходасевича и других вычеркнутых из истории литературы поэтов. Как в 1979-м те же партийные чиновники запретили публиковать его сочинения Ларисе Васильевой, бывшей в то время главным редактором альманаха «День поэзии». Идеологический отдел ЦК решительно пресекал все попытки.
Когда с приходом Горбачева на улице задули свежие ветры, попытки вернуть поэта из небытия возобновились. К юбилею Гумилева сотрудники литотдела «Огонька» подготовили публикацию его стихов. Но журнал на некоторое время остался без главного редактора – Анатолия Софронова «ушли», Виталия Коротича еще не назначили. И тогда – вы не поверите – помог один из руководителей Главлита, которому в 1922 году было велено «держать и не пущать», Владимир Солодин. Это он посоветовал обратиться с письмом, подписанным крупными деятелями культуры, к правой руке Михаила Горбачева, секретарю ЦК по идеологии Александру Яковлеву – лишь его «добро» могло вернуть Гумилева к читателю.
Письмо подписали Дмитрий Лихачев, Вениамин Каверин, Валентин Распутин, Евгений Евтушенко, Илья Глазунов, Илья Зильберштейн и Игорь Петрянов-Соколов.
«Подписанты», а среди них были пять лауреатов Государственной премии СССР, один народный художник СССР и один Герой Социалистического Труда, напоминали «архитектору перестройки», что в последние годы советскому читателю стали известны произведения таких авторов, как Иван Бунин, Алексей Ремизов, Марина Цветаева и других, вычеркнутых из истории литературы, и выражали мнение, что пришло время пересмотреть и отношение к творческому наследию Николая Гумилева. Тем более что поэт не написал ни одного произведения, направленного против советской власти. Письмо до адресата дошло, согласие на публикацию было получено.
Но неведомым образом раньше «выстрелила» «Литературная Россия», напечатав 5 апреля 1986 года небольшую подборку стихотворений, также приуроченную к 100-летию поэта. Публикация в органе Союза писателей РСФСР осталась незамеченной, из рук в руки передавали ставший в одночасье знаменитым номер «Огонька».
|
|
А Гумилев (на странице журнала) слушает, курит да посмеивается. Фото Моисея Наппельбаума |
Впервые я прочитал стихи Гумилева в те времена, когда у всех любителей поэзии на слуху были имена Евтушенко, Вознесенского, Рождественского и Ахмадулиной. Самойлов был тогда широко известным поэтом в узких кругах. Левитанского знали и того меньше. Но с магнитофонов уже громко хрипел Высоцкий, тихо и проникновенно пел о любви Окуджава, зло высмеивал тупость и абсурд окружающей жизни Галич.
Товарищ подарил мне одетую в матерчатый переплет бледную машинопись стихов (помните – «Эрика» берет четыре копии»). Книжица до сего времени сохранилась в моей библиотеке. Имя поэта было мне незнакомо. Я спросил: кто это, он ответил: прочитай, узнаешь. Я прочитал.
Стихи не были похожи на стихи поэтов, которые я читал раньше. В его стихах открывались призрачные таинственные миры. В них были мужество и своеобразная красота, изящество, переходящее в изысканность. Они завораживали своим ритмом, силой, энергией.
Николай Старшинов и его альманах (кто на самом деле в поэзии есть ху)
Огоньковская публикация подвигла меня внести свою лепту в начавшееся «возвращение Гумилева». Пришла мысль – нужно вернуть в литературный оборот не только Гумилева-поэта, но и Гумилева-критика, блестящего знатока стиха. Через некоторое время я отнес в альманах «Поэзия», выходивший тогда в «Молодой гвардии», несколько статей из его книги – «Письма о русской поэзии». Возглавлял альманах поэт Николай Старшинов, хорошо разбиравшийся в стихах и понимавший – перефразирую Горбачева – кто на самом деле в поэзии есть ху.
Книга Гумилева вышла в 1923 году в Петрограде, он был уже причислен к «стану врагов» – власти «Письма» прошляпили. Потом опомнились и запретили, как и все сборники стихов. Книги ушли в спецхран, их выдавали по особому разрешению, но в 1986-м с этим уже было проще. Публикация появилась в альманахе в 1987 году.
«И Господь воздаст мне полной мерой…» (у поэтов нет биографий)
…Есть судьбы, в чем я еще раз убедился, прочитав от корки до корки ходивший в самиздате четырехтомник поэта и «Неизданные стихи и письма» (Париж, 1980). История мировой и отечественной поэзии подтверждала мою мысль. Гумилев исключением не был, его судьба вычитывалась из его стихов. Он многое взял от Кольриджа, Вордсворта, Саути. Франсуа Вийон был близок ему как поэт-бродяга, Теофиль Готье – как нежный романтик. Он почитал астрологов, интересовался оккультизмом, изучал каббалу и магию. В его стихах конквистадоры преодолевали бездну, в лесу резвились дриады, маги говорили «нездешние слова».
А еще были Летучий Голландец и император Каракалла. Строки: «Когда из темной бездны жизни / Мой гордый дух летел, прозрев…» («Когда из темной бездны жизни…», 1905), «Они шептались меж собой / О тайнах Бога и Вселенной…» («Осенняя песня», 1903 – до октября 1905), «Крикну я… но разве кто поможет / Чтоб моя душа не умерла?» («Память», 1920) – цепляли сознание.
Слово в стихах Гумилева приобретало магическую силу. До конца своих дней он сохранил веру, что Словом можно останавливать солнце, разрушать города («Слово», 1921):
В оный день, когда
над миром новым
Бог склонял лицо Свое, тогда
Солнце останавливали
словом,
Словом разрушали города…
Но Слово было только у Бога и у Поэта. Господь создал этот мир, поэты были призваны им править. Правда, для этого надо было пройти определенный путь – путь воина, конквистадора, первооткрывателя.
И еще Гумилев в стихотворении «Фра Беато Анджелико» (1912) писал о том, что:
…Есть Бог, есть мир,
они живут вовек,
А жизнь людей мгновенна
и убога.
Но все в себя вмещает
человек,
Который любит мир
и любит Бога.
А в стихотворении «Рабочий» (1916) предсказал свою судьбу в этом мире:
…Пуля, им отлитая,
просвищет
Над седою, вспененной
Двиной,
Пуля, им отлитая, отыщет
Грудь мою, она пришла
за мной.
…………………………………..
И Господь воздаст мне
полной мерой
За недолгий мой и горький век.
Это сделал в блузе
светло-серой
Невысокий старый человек.
От «конквистадоров» до «жемчугов» (из стихотворцев – в поэты)
Первый сборник стихов «Путь конквистадоров» (1905) – ученический не только в литературном отношении, но и в житейском (он увидел свет за год до окончания гимназии) – заметил и отметил Валерий Брюсов. Мэтр тогдашней отечественной словесности разглядел в начинающем стихотворце Поэта. После окончания гимназии Гумилев уехал учиться в Сорбонну, там произошло первое знакомство с мировой культурой.
Он был начитан и блестяще образован. В песках Сахары под палящим солнцем читал стихи Ронсара, в сырых окопах Первой мировой – «Столп и сотворение истины» Флоренского, в охваченном революционным бредом Петрограде – «Мелкого беса» Сологуба.
Во время пребывания в Париже в 1908 году вышел второй сборник стихов «Романтические цветы», который не был замечен ни критикой, ни читающей публикой. Гумилев вернулся в Россию. В 1910-м в издательстве «Скорпион» выпустил третью книгу – «Жемчуга». Она принесла желанную известность и признание. Период стихотворчества закончился – он стал поэтом.
Pro et contra (Брюсов против Садовского)
Но у молодого автора были не только доброжелатели, но и критики. Ныне почти забытый поэт Борис Садовской в рецензии на сборник «Чужое небо» (1912) заявил, что Гумилев – вообще не поэт. В его стихах отсутствует «магический трепет поэзии, веяние живого духа, того, что принято называть вдохновением, той неуловимой, таинственной силы, которая… одна дает писателю право называться поэтом». И приводил действительно неудачные строки (у кого не бывает!) из «Чужого неба», задаваясь вопросом: «Неужели это поэзия?»
Ему отвечал Валерий Брюсов: «По-прежнему холодные, но всегда продуманные стихи Гумилева оставляют впечатление работ художника одаренного, любящего свое искусство, знакомого со всеми тайнами его техники. Н. Гумилев не учитель, не проповедник; значение его стихов гораздо больше в том, как он говорит, нежели в том, что он говорит».
Чтобы полюбить поэзию Гумилева, учил мэтр отечественной словесности, «надо любить самый стих, самое искусство слова…». И закрывал полемику: он «пишет и будет писать прекрасные стихи: не будем спрашивать с него больше, чем он может нам дать…». От себя добавим – кто был прав в этом споре, разрешило время.
Вселенная Гумилева («Дурно пахнут мертвые слова»)
Каждый крупный поэт создает свою Вселенную. Вселенная поэта – это не только его стихи, но и те, кто вращается в его орбите. Вселенной Гумилева стал «Цех поэтов», в который вошли Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Владимир Нарбут. Через некоторое время каждый из них сам станет центром, вокруг которого будут вращаться «звезды» помельче. Гумилев же на всем протяжении жизни будет пестовать молодых – в Институте живого слова при Театральном отделе Наркомпроса, в поэтической студии Дома искусств, в литературном кружке «Звучащая раковина». Это было в его характере – быть мэтром, учителем, синдиком.
Вернувшись в Россию, он не только включился в литературную борьбу, но в жесткой, порой непримиримой полемике с символистами стал одним из зачинателей нового литературного направления – акмеизма, о чем и возвестил в манифесте «Наследие символизма и акмеизм» на страницах журнала «Аполлон» (1913, № 1). Символизм себя исчерпал, новая истина была явлена миру, имена предшественников и учителей названы: Шекспир, Рембо, Вийон и Теофиль Готье.
Почти каждый оригинальный поэт создает не только собственную поэтику, но и стремится теоретически обосновать свои взгляды на поэзию.
Поэзия требует от поэта духовной работы, она всегда обращена к личности, утверждал Гумилев. Возникающее из духа поэта стихотворение он уподоблял живому организму с присущими ему анатомией и физиологией. Сам стих есть высшая форма речи. В 1921-м отношение к Слову отольется в формулу: «Дурно пахнут мертвые слова»:
Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных
тревог,
И в Евангелии от Иоанна
Сказано, что Слово – это Бог.
Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества,
И, как пчелы в улье
опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова.
Без поэта (остановите вагон)
Он всегда стремился к свободе – внутренней и внешней. Но свободы без риска и мужества не бывает, и он хорошо знал это. Что гнало его в Африку, где путешественник не раз рисковал жизнью? Только ли охота к переменам мест? Что заставило пойти добровольцем на фронт в 1914-м, участвовать в самых опасных сражениях и не раз смотреть смерти в лицо? Только ли чувство патриотизма?
Наконец, что постоянно толкало его к краю пропасти? Может быть, гениально выраженное Пушкиным: «Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю…»? И там же, дальше: «Все, все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья…».
Жизнь пьянила, смерть возбуждала.
Он все время искал вокзал, «на котором можно в Индию духа купить билет», он вскочил на подножку трамвая, а трамвай заблудился. И сколько боли было в стихотворении «Заблудившийся трамвай», написанном за год до смерти, в котором он выдохнул: «Остановите, вагоновожатый, остановите сейчас вагон»…
Вагон продолжал блуждать.
Без поэта.
P.S. «…весь я не умру!»
За три года до казни, летом 1918 года в Бежецке Гумилев сказал Ахматовой: «Знаешь, Аня, я чувствую, что я останусь в памяти людей, что жить я буду всегда...».
