Воланда испортил квартирный вопрос

С такими квартирами никак не обойтись без пятого измерения.

Квартира действительно нехорошая. Совершенно не похожа на те роскошные, добротные апартаменты, какие показывают в экранизациях. Считается, что прообразом жилища, где поселились Воланд и его свита в романе «Мастер и Маргарита», стала реальная квартира в доме на Большой Садовой улице в Москве, в одной из комнат которой жил Михаил Булгаков с 1921 по 1924 год.

В солнечные дни весеннего месяца нисан (именно так!), года две тысячи двадцать шестого, я наконец-то посетил Квартиру-музей Булгакова. Были попытки сделать это и раньше, но все как-то не складывалось. И вот я переступил порог нехорошей квартиры номер 50. Вошел сюда вместе с обременительным багажом представлений, составленных из множества интерпретаций книги. Представлений, сформированных в большей степени даже не текстом романа, а киноверсиями. У меня было предварительное мнение о том, какой должна быть знаменитая квартира: стены обширной передней обиты дубовыми панелями, комнаты просторны и обставлены добротной мебелью. Хотя и в романе логово Воланда описано не так, каким оказалось реальное московское жилье Булгакова.

Если не уходить из литературного контекста 1920–1930-х годов, то квартира номер 50 в доме на Большой Садовой напоминает общежитие студентов-химиков имени монаха Бертольда Шварца из «Двенадцати стульев» или «Воронью слободку» из «Золотого теленка» Ильфа и Петрова. Длинный тесный коридор, по обе стороны которого двери в небольшие жилые комнаты, узкая, как пенал, кухня. Кстати, как и «Воронья слободка», нехорошая квартира сгорела из-за неосторожного обращения с примусом.

Комната, куда в 1921 году въехали писатель и его жена, тоже отнюдь не просторная. Вид из окна ужасный. Большую его часть занимает косая стена примыкающего крыла здания, которое, как читаем в романе, расположено «покоем», то есть буквой «п». И только сбоку видно… нет, не Садовую улицу немножко, это было бы замечательно – а двор-колодец.

Служительница музея, проверявшая у посетителей билеты, с готовностью взялась рассказать, как здесь жил Булгаков. С искренней обидой за кумира женщина поведала о том, что писателю пришлось делить жилплощадь с фабричными рабочими. Они дрались и пьянствовали и очень не любили образованного соседа. Когда он по ночам сидел за письменным столом, ему исподтишка гасили свет. «Счетчик-то общий».

В музее экспонируется письмо, написанное рукой Булгакова, где он рассказывает своему адресату, что страдает бессонницей и поэтому работает по ночам. Подругам свойственно изменять, пишет он, но эта подруга – бессонница – никогда не изменяет. Примерно так говорится на той рукописной страничке. В романе читаем про «мольбы, угрозы, кляузы, доносы, указания на несносную тесноту и невозможность жить в одной квартире с бандитами», адресованные жилуправлению вымышленного дома 302-бис. Трудно жить в нехорошей квартире с нехорошими соседями.

Музей начинается с лестницы.  Фото агентства «Москва»

Ну что ж, вот я и переступил порог знаменитой квартиры. Где же та просторная передняя, куда удалился «симпатичнейший» Степан Лиходеев, чтобы по телефонному аппарату позвонить финдиректору Римскому? И здесь нет места для громоздких зеркал, в которых отражались Коровьев-Фагот и кот Бегемот. Квартира, а особенно кухня, больше напоминает то жилище, куда Иван Бездомный заглянул в погоне за иностранным консультантом, где нечаянно подсмотрел моющуюся гражданку и позаимствовал бумажную иконку со свечкой.

Странно, конечно, что я добрался сюда спустя 38 лет после того, как прочитал роман. Могу судить о сроках совершенно точно, потому что то самое издание «Мастера и Маргариты», напечатанное в 1988 году, и сейчас со мной.

Впрочем, поверхностное знакомство с домом на Большой Садовой, на подступах к прославленной квартире, случилось в начале девяностых. Пришел в компании товарищей – первокурсников филфака. Тогда никакого музея не было, в квартирах жили обычные люди. Но уже случались набеги булгаковских фанатов. На лестницах обретались подозрительные и шумные личности, лишающие покоя жильцов.

Было вечернее время, тускло светили лампы накаливания, но можно было разглядеть любительские граффити, покрывавшие стены вдоль лестницы. Один рисунок я запомнил. Это был портрет Воланда в демоническом стиле: черный берет на костлявом черепе, кривой тонкогубый рот, одна бровь приподнята. И подписано: «Мессир, избавь нас от коммунистов!» Рисунок был сделан еще в годы существования СССР обладателем воображения, не искаженного образами киногероев.

Мы поднялись на лестничный пролет между четвертым и пятым этажами. На ступеньках сидела группа молодежи. Бренчала гитара. Вскоре открылась дверь квартиры 51, расположенной напротив «нехорошей», и на площадку вышел мужчина в майке и семейных трусах. «Ребята, я все понимаю, но здесь же люди живут», – сказал он сердито, часто вставляя короткие, но энергичные междометия. Молодые люди с гитарой послушались, ушли.

Жильцов давно выселили, и сейчас на той самой двери, из которой выходил раздраженный мужчина, висит табличка «Хорошая квартира». Теперь здесь касса, гардероб и сувенирный магазин для посетителей дома-музея. Так что поневоле нужно и сюда зайти, чтобы купить билет и снять верхнюю одежду. Это помещение выглядит еще нелепее, чем квартира напротив. Какие-то косые стены, тесный коридор. Видимо, здесь здание загибается тем самым «покоем», уродуя планировку.

Сегодня стенная роспись на лестничных пролетах расцвела и запестрела, скрыв под собой те первоначальные, в основном черно-белые рисунки, которые оставляли здесь неформалы в 1980-е годы. Тщетно я искал образ того зловещего мессира, к которому неизвестный художник обращал просьбы по избавлению от власти коммунистов. Обошел все пролеты. Портрет исчез.

Ныне на лестнице вечно толчется народ. Поклонникам Воланда больше нет надобности беспокоить людей и нарушать общественный порядок. Сейчас здесь тоже много молодежи. В основном жизнерадостные девушки. Они без конца фотографируют друг друга на фоне расписанных стен – пополняют контент соцсетей.

Не заходил я сюда много лет и, может быть, не надо было? Оставался бы в мире, дорисованном воображением, и оно было бы лучше. Тот случай, когда бытие отравляет сознание.