Вячеслав Харченко
Что ждет кораблик впереди? Фото Александра Анашкина
Елена Лапшина: немота выше слова
Поэт Елена Лапшина – лауреат Волошинского литературного конкурса за 2007 год. Мы знаем очень много поэтических объединений того времени: «Рукомос», «ЛИТО ПИИТер, «Вавилон» «Осумбез», поэты круга Алексея Алехина, студия «Луч» Игоря Волгина, «Алконост», но Лапшина никуда не входила, хотя и была членом редколлегии журнала «Октябрь».
Журнал «Октябрь» во главе с Ириной Барметовой проводил на Волошинском фестивале заплыв поэтов. Это была дистанция примерно 100 метров – от пирса до берега. Проводился заплыв обычно у подножия горы Волошина. Поэты должны были плыть со своими рукописями, которые они помещали в целлофан и прикрепляли к телу: кто – скотчем, а кто прятал тексты в купальники или плавки. Победитель публиковался в журнале «Октябрь». Один раз, я помню, победила поэт Оля Хохлова, она мастер спорта по плаванию.
Елену Лапшину я много раз слушал в Москве, в клубе «Классики ХХI века», который расположен в Библиотеке имени Чехова на станции метро «Пушкинская». Руководит им Елена Пахомова, и он до сих пор существует, хотя выпивать теперь там нельзя, все стало чинно. В этом клубе работали Владимир Гуга, Ганна Шевченко и другие литераторы.
Елена Лапшина ведет до того незаметный образ жизни, что никаких куртуазных историй у меня про нее нет, что, видимо, и хорошо: она полностью отдается поэзии, а это самое главное.
Осень с мешком наливных на горбу
ходит каргой по дворам.
Спит златоглазка в стеклянном гробу
меж заколоченных рам.
Мнится на улице злой хохоток,
ветхое вьется тряпье.
Спит златоглазка, свернув хоботок.
Кто поцелует ее?
Правильное восприятие действительности – именно то, чего зачастую не хватает большинству поэтов. Является ли поэтическое безумие, которое так радостно восхвалял ХХ век, меткой большого поэта, или нам просто намного проще за флером биографических скандалов наблюдать за поэтическим словом? И так ли хорош отход от поэтической академической нормы, если он слабо воспринимаем нормой общественной?
То, что мы привыкли называть поиском, может происходить в глубине души, в глубине нового помысла. Новое слово может вполне себе возникнуть на базе поэтической неотрадиции и подарить читателю новый взгляд на мир глазами не безумца, а тонкого классического лирика.
Борение и горение такого лирика происходит не на грани непринятия мира и решения бунтующих проблем, а в рамках принятия и, если хотите, в рамках склоненной головы, когда ты просто рад тому, что существуешь, живешь и дышишь одним поэтическим воздухом с Творцом.
В бессилии слова, в молчании немоты,
когда холодеет воздух до ломоты
и тянутся длинные тени со всех тенет –
он так обнимает меня, будто смерти нет.
Это понимание бессилия слова дорогого стоит. Это стоит выше общедоступного принятия факта, что мир создан словом. Мир создан словом, но, видимо, новое слово бессильно изменить то, что уже было создано до него, хотя это тоже было слово. Вместо поэта бунтующего, поэта, надеющегося на создание чего-то нового, мы получаем и принимаем поэта, который согласен, что немота выше слова. Поэзия – тоже великий немой. Как в якобы пустынном холодном космическом вакууме все-таки существуют частицы материи, так и в великой немоте рождается большое поэтическое слово, поэтическое прозрение.
Здесь ночь под стать маслинам и пасленам,
а после – день, залатанный зеленым –
тугой листвы каленой колотье.
И сквозь нее – беленые скульптуры
дичатся пережитками культуры,
приморскими реликтами ее.
Умение выстроить слова в незыблемом порядке, когда между ними нельзя просунуть даже листочек папиросной бумаги, является отличительной особенностью поэзии Елены Лапшиной. Ниточка за ниточкой, петелька за петелькой. Это та вязь поэтической ткани, которая и является настоящим поэтическим высказыванием.
Дмитрий Макаров: жизнь в обнимку с искусством
Есть люди, которые вынуждены жить искусством, а есть люди, которые живут искусством. Людей, которые вынуждены жить искусством, немного, но достаточно. Людей, которые живут искусством, почти нет, но они есть. Дмитрий Макаров всегда жил искусством. Жизнь искусством необязательно обеспечивает высоты, но налагает на человека отпечаток благородства и изящества. То, что вы можете принять за ненужный восторг, у таких людей всегда будет восторг нужный; то, что вы можете принять за избыточность и пафос, для таких людей может быть просто необходимым глотком воздуха и обыденной частью их жизни. В 2001 году Дима приехал в Москву из Питера, ему было лет восемнадцать, он был самый младший из нас, жить ему было негде, и жил он в квартире у Новикова на кухне. В каких-то организационных мероприятиях он не участвовал, но очень много и очень часто с нами выступал в театре «Театральный особняк». У него был талант актера и мелодекламатора. Он с радостью читал со сцены как свои стихи, так и стихи классиков, и просто чужие стихи, которые ему нравились. Я даже помню пару-тройку поэтических спектаклей, которые они поставили с моей первой женой Наташей Демичевой. Там и музыка была, не только стихи, причем не классическая музыка и не джаз – под Димины выступления лучше всего подходило фортепьяно. Это был какой-то Вертинский, по-моему, Макаров его и пел, еще что-то из французов, возможно, французский шансон, я не очень хорошо в этом разбираюсь. И знаете, в нашем кругу было очень много людей с амбициями, многие с большими амбициями, но мне всегда казалось, что Макаров не достигает, а служит. Такое служение тому, что мы тогда не понимали и не воспринимали. Служба искусству, музыке, поэзии. Это как хлеб. Кто-то утром мажет масло на бутерброд и не может без этого идти на работу, а кто-то утром читает стих и только после этого может идти на службу.
Когда я смотрел на Макарова, то думал: что ты здесь вообще делаешь? Писал Дима в отличие от всех нас верлибры, в которых я плохо разбираюсь, и его, конечно, с распростертыми объятиями приняло бы литературное общество «Вавилон», но он почему-то был с нами. Так как никто из нас не разбирался в верлибрах (кроме Андрея Новикова и Олега Шатыбелко), то к поэзии Димы отношение было заинтересованное, но с оттенком чего-то непонятного и немного темного. Он печатался в наших журналах и сборниках, активно публиковался в Сети, но в нашей среде был как белая ворона. Но мы его очень любили за молодость, за добрый нрав, за красоту, за умение любить не только свои стихи, но и стихи товарищей.
А потом Дима куда-то растворился, у него были какие-то свои творческие дела, свои творческие вечера, образовалась своя публика и свои поклонники. Для них он исполнял стихи классиков, пел, рассказывал о новинках кино, поэтому я абсолютно не удивился тому, что в конце концов Дима очутился в Париже, где занялся тем же самым, чем занимался в России: декламация, киносеансы, живопись, разговоры об искусстве. Он ведет канал об этом в соцсетях, и жизнь у него сложилась, потому что его жизнь могла сложиться только в обнимку с искусством.
Но все это было бы разговорами для бедных, если бы я буквально два года назад, то есть через 23 года, не открыл для себя Макарова как поэта (прости, Дим).
Наш ковчег отправился в полночь.
В нем были только непарные звери:
Слишком старые, слишком гордые,
Или просто – последние.
Одинокие звери ведь тоже хотели выжить,
Боялись воды и со страхом смотрели,
Как прибывало море, тяжелело небо.
И метались по чаще, и слышали этот скрежет:
Великаны-деревья царапали ветками тучи.
А старик с сыновьями построил большую лодку
На высоком холме, где принимал крылатого
гостя.
И потом он созвал зверей.
И не стало видно травы на холме – только гривы,
хвосты и уши.
Он смотрел нам в глаза, проверял,
хороши ли зубы, не черны ли души.
Дальше сами найдете в Сети, если наберете «Ковчег непарных животных», и поразитесь неимоверному количеству ссылок, репостов и роликов.
Поэзия Дмитрия Макарова – это поэзия одиночества. Так бывает, что очень часто самые достойные и самые лучшие остаются одиноки, но не будем забывать, что не у каждого одинокого человека одиночество переплавляется в поэзию, а Макаров сумел это сделать. На Волошинский фестиваль он, кажется, не ездил, никаким лауреатом никогда не был, думаю, и публикаций у него совсем немного, но он стал отличным поэтом.
Анна Павловская: разговор с неведомыми силами
мне выдали крылья как прочим тесак и рубанок
а я между прочим была неразумный ребенок
Жизнь за занавеской известности узкого круга профессионалов позволяет в поэтической работе следовать только собственному дару, а не влияниям внешних сил, но это, возможно, и приводит к малописанию. Но в малописании есть своя внутренняя правда – искать только то, что имеет истинную ценность, или даже ждать, когда тебе просто продиктуют. Это то ожидание, от которого ждешь прозрения. Как сказала Анна Ахматова: «стихи или кто-то диктует, и тогда совсем легко, а когда не диктует – просто невозможно».
Белый кролик ныряет в нору
неужели я тоже умру
полечу вслед за ним кувырком
со светящим во тьме пузырьком
Павловская всегда говорит с неведомыми силами, а разговор с неведомыми силами – он такой: сегодня прошепчешь, завтра прокричишь. Это вечная тряска между молитвой и всхлипом, с одной стороны, и нутряным ропотом, доходящим до вызова, является визитной карточкой поэзии Павловской. Это такая штормовая болтанка, от которой бросает от борта к борту, и ты не поймешь: ты в глухом замкнутом трюме с внутренними позывами или на гребне волны в сонме брызг под лучами яркого божественного света. От этого бормотание может стать вдруг криком, а крик заглушить шепот просьб к чему-то или кому-то неизвестному. Иногда это вызов, иногда – признание в любви, иногда – принятие беспомощности. Это поиски добра, которые могут привести ко злу, но за всем этим борением приходит признание первородного изъяна как главенствующего человеческого состояния, от которого никуда не деться.
Только солнце склонит
над землею рога –
и на землю летит
золотая лузга.
На черемуху сыплет,
висит над водой.
Ходит в озере рыба
с дырявой губой.
Поэт как рыба, которую для чего-то уже подсек, но не вытащил на берег неудачливый рыбак, но поэт, от этого «чего-то» вырвавшийся и от этого «чего-то» ушедший, все-таки плывет в безбрежной реке звука и смысла, от которого и рождается слово. Чувство того, что на тебя идет охота, – одно из важных поэтических да и вообще творческих чувств. Это то, что дает слух и зрение (а без слуха и без зрения тут никуда), а тебе надо только это поймать, но надо понимать, что рыбак рыбаку рознь. Он может как дать слово, так и оставить дыру в твоей губе.
Господь меня берег
за пазухой, как птицу,
за чистый голосок
и длинные ресницы
Настоящего поэта всегда берегут. Зачем и для чего – это уже другой разговор, но это такое странное сбережение. Сбережение, от которого бури, невзгоды, проблемы и травмы даруют то, от чего и рождается строка. Видимо, нам просто невозможно понять, зачем рождаются эти испытания. Омут дает новое видение, от которого все и происходит, от которого и рождается слово.
Когда жары прибой слепящий
Застынет в скошенной траве,
Пройду, как путник настоящий,
С корабликом на голове!
Видимо, это ощущение – главенствующее в поэзии Павловской, оно дает не только надежду, но и помогает быть собой. Это те бури, которые поэт не избегает, но даже, возможно, и призывает. Однако не будем путать бури внешнего мира (которых в жизни поэта может и не быть, жизнь вполне может быть благополучной и спокойной) и бури поэзии, бури лирического героя. Кораблик плывет по волнам, а что уж в трюме – никто не знает. А самое главное, никто не знает, что ожидает этот кораблик впереди, да и что было до этого – тоже тайна и тайной должно и быть. Дело не в брызгах, а в том, что делает простые строки поэзией.
Анна Павловская приезжала на Волошинский фестиваль в Коктебель, была его дипломантом, она одна из последних по времени вступления членов лито «Рукомос», автор нескольких поэтических книг, лауреат «Илья-премии» и премии Есенина.
Алена Каримова: акварельные миниатюры
В 2013 году в Москву из Казани приехал поэт Глеб Михалев. Какого-то зала для его выступления не было, и мы решили устроить квартирник. Свою квартиру любезно предоставил поэт Геннадий Каневский. Помнится, мы довольно долго шли от метро, минут 20–30. На выступление собралось человек двадцать, и мы с трудом поместились в небольшой комнате Гены. Оказалось, что Глеб из Казани приехал не один, а с поэтом Аленой Каримовой. Если со стихами Глеба я был хорошо знаком по Сети (он активно публиковал их на сайте «ТЕРМИтник поэзии»), то со стихами Алены я знаком не был. Алена – миниатюрная девушка с восточными чертами лица. Мне, кажется, в то время она была не избалована выступлениями на публике. Помню, она даже взмахнула руками и воскликнула: «Сколько вас много».
Было нас, конечно, немного. В то время Булгаковский салон Андрея Коровина или «ОГИ» легко могли собрать и 70–80 человек, вплоть до сотни. Вообще, мне кажется, это разделение публики на «ОГИ» и Булгаковский было скорее профессиональное, чем эстетическое. В «ОГИ» читалась такая филологическая поэзия, Булгаковский же был больше пристанищем сетевых авторов, то есть малопризнанных или совсем не признанных на тот момент литературным сообществом. Это произойдет позднее. Хотя публика частично пересекалась. Каримова никогда не размещала стихи в Сети, кажется, в то время ее уже напечатали «Новый мир», «Октябрь» и «Дружба народов».
Чтение Аленой своих стихов было академическим, она не интонировала голосом, не распевала строки, не выделяла как-то отдельные слова, что было часто свойственно поэтам моего круга, но это и не было монотонным чтением, как нередко случалось в то время – время постбродской эпохи. Запомнилось вот такое:
Всё бы прощать золотых стрекоз
с крыльями чистой, как дождь, слюды
Или:
Озеро прячет рыб,
по берегам – трава,
от золотой жары
кружится голова.
В ее стихах быт одновременно пересекался с Венецией, с восточным базаром, мог неожиданно всплыть Шаляпин, но это всегда были стихи частного высказывания, что говорило о глубокой внутренней работе. Очень часто для прорисовки кадра она пользовалась двумя-тремя акварельными мазками, откуда проступала не твердая металлическая структура, а нечто барочное. Эта нацеленность на малое высказывание и средства тонкой прорисовки образовывали небольшие миниатюры, которые складывались в зыбкий художественный ряд.
Еще раз я слышал, как читает стихи Алена Каримова, уже в Казани на фестивале Лобачевского. Она выступала в Доме-музее Василия Аксёнова, но мы так и не познакомились. По-моему, если и перекинулись парой фраз, то это были какие-то совсем незамысловатые и обыденные слова.
Примерно с этого времени я и стал следить за ее стихами, но, кажется, года с 2017-го она не писала стихов и увлеклась переводами – или, может, я что-то просмотрел. Потом я слышал, что она преподает в Литературном институте на кафедре художественного перевода. Так что пожелаем ей всего хорошего.
Маргарита Светлова ака Puma: Беатриче пишет Данте
За окном – пейзажик дымный.
Ветер, ветер из щелей…
Если можешь, привези мне
Двух коричневых шмелей.
Двух мохнатых, теплых, милых
(Мне они – почти родня),
Ты ведь тоже истомил их,
Им ведь скучно без меня.
А в обмен проси что хочешь…
Хочешь бабочек моих?
Скрасят северные ночи
Взмахи крыльев голубых.
Близко, близко холод зимний!
Чтобы стало чуть теплей,
Привези мне, привези мне
Двух коричневых шмелей…
Два коричневых шмеля – это карие глаза любимого. Где-то в далеком-далеком северном городе он живет один, ходит на работу, выполняет самые обыденные обязанности – мне почему-то кажется, что эти обязанности обыденные, самого простого человека, а не плакатного героя. Какой-нибудь чеховский Дмитрий Гуров. Служащий банка, или какой-нибудь конторы, или врач. Возможно, участковый врач, детский педиатр. Высокий, седоватый, с карими глазами и умным интеллигентным лицом. А его любимая девушка живет в южном городе. Она хрупкая и нежная, как природа юга, она ждет его. Она смотрит на апрельский луг, где уже цветут первые южные цветы, на яркое весеннее южное солнце, где жужжат над первыми весенними цветами первые весенние шмели, снуют от цветка к цветку. Шмели кажутся девушке глазами любимого человека.
Если бы Беатриче писала стихи, то она бы так и написала своему Данте, потому что Беатриче, мне кажется, тоже должна была писать стихи, и ее стихи – это взмахи голубых крыльев бабочки.
Маргарита Светлова ака Puma написала совсем немного. Ее стихи печатались в альманахах в начале 2000-х. В 2015 году подборку напечатал журнал «Плавучий мост».
Рита была ассоциированным членом «Рукомоса», трогательная и миниатюрная, как куколка, белая, как снег. Закончила она филологический факультет, потом приобрела вторую профессию. С нами она общалась совсем немного – во-первых, от природной скромности, а во-вторых, потому что почти уехала в США, где и работает психологом в Институте Макса Планка и воспитывает трех детей.
В ее поэзии трогательная детскость соединилась с радостью любви. Эта то чувство, когда образ любимого человека становится до того важен, что выливается на бумагу стихами, и эти стихи остаются в памяти надолго.
Где теперь тот человек? Так ли прекрасны его глаза, как эти два шмеля? Чем он занят? Помнит ли свою бабочку, а если даже и не помнит, то всегда может набрать в Сети «маргарита светлова про шмелей», и к нему вернется если не молодость, то теплое светлое чувство, которое будет теплым и светлым для каждого нового поколения читателей русской поэзии.
Алушта
