Хаосмос

И лебеди в рощу слетались. Шеи давали гладить… Каспар Давид Фридрих. Лебеди в камышах. 1832. Эрмитаж

Особенность текстов недавнего прошлого связана со сгущением содержания. Взять, к примеру, лианозовцев. Их опусы в смысловом плане очень плотные. Отсюда ощущение некоторого метафизического давления. Современный текст, несмотря на возможное многословие, более пустой, он больше «ни о чем», даже если фиксирует повседневность. Для лианозовцев расхождение стихов, написанных в одном порыве, и стихов, написанных в другом порыве, это настоящие границы между несовозможными друг другу мирами. Особенно показателен в этом смысле Сапгир, который вообще писал не циклами, а книгами. Он, с его богатым воображением и игрой, первый создал пестрый мир, где соединено несоединимое. Благодаря бифуркации, дивергенции, несоответствиям далекие друг от друга вселенные (детские, сказочные, внутренний мир человека с его сюром и странностями, реальность позднего социализма, футуристические образы) сочетаются в одну многоцветную картину – неслитно и нераздельно. Мир Сапгира не может быть включен, как у Холина, в экспрессивное единство. Космическая фантастика Игоря Холина, напротив, неизменно возвращает нас в жизнь советского человека, к представлениям жителя барака. Дивергентные серии прочерчивают в неочевидном мире свои извилистые тропинки. На одной дорожке мы встречаем одни удивительные вещи, на другой – другие.

Фантазийное поле слова и образа можно обозначить словечком Делеза «хаосмос». На этом поле еще хватает картин, где живут красота и гармония. Но немало и того, что звучит диссонансом, что говорит о распаде, несоответствии, условности, пустоте.

Известные представления о вселенной, связанные с игрой однонаправленных сил, разрушены несогласованностью. Дисгармония ломает стройный теологический космос. Человек теряет Бога и, погружаясь в онтологическую пустоту, просит: «Раньше или позже, / но в урочный час, / удаляясь, Боже, / оглянись на нас,/ еще не испитых/ судьбою до дна, / пока даль путей Твоих / не отдалена». Это стихи Александра Величанского – яркого представителя андеграунда.

Поэты постепенно начинают жить в ситуации зачеркнутого человека, где все оказывается под сомнением. У многих актуальных авторов мы видим рассыпающийся мир, правда, пока еще удержанный словоиспусканием. Взять, например, Олега Асиновского. В своих последних опусах он обыгрывает тему Воскресения, которое возникает как фантазм и возвращение к природе в жизни после жизни:

На небе последнем

Маленьком самом

Воскресение менее

Чем смерть ласково

Нарочито тревожное

Как стыд любовный

Живых перед мертвыми

Ведь прожитый день

Он сон тонкий

Еще не прожитой ночи

Вот что такое

В черных зимних деревьях

Жизни зеленой теплились

Узелки узелочки

Жизни жизни после

Безобидной обидчивой

Беспомощной недотроги

Прозрачной осенью

В желтой дубовой роще

И лебеди в рощу слетались

Шеи давали гладить.

Лирическое «Я», согласно Асиновскому, смутно. Оно появляется в результате взаимодействия разных доиндивидуальных рядов, в которых слово предстает как переодетая бессмыслица. Ни у одного ряда нет преимущества перед другим, ни один не обладает тождеством образца или подобием копии. Речь родит симулякр, который соотнесен разве что с другим симулякром. Кривые теряют экзистенциальное измерение, становятся основой для поэтической ткани, сравнимой с паутиной.

С паутиной можно сравнить и тексты метаметафористов. Некогда популярные авторы – Жданов, Парщиков, Кедров – ловили читателя в свои сети, как паук ловит муху. Паук-автор кроит ткань текста по собственному желанию и заворачивает в нее муху-читателя. Заворачивает и себя самого – такого же читателя. Сверток лежит на поверхности, однако внутри него немало складок, с которыми работает автор-паук.

Автор в соединении с читателем представляет собой ризому. Но никакой шмель на лугу не приклеен так к цветкам, как любители прекрасного к поэту. Впрочем, не будем строго судить автора, что он организует текст именно так. Он, разумеется, не паук. Просто автор вовлечен в определенную стратегию, которая открыта нам как ризоматическая, то есть как стратегия слияния и поглощения. Чтобы поглотить жертву, автор должен ее калькировать. Большому куску большой рот и наоборот. Калькированный читатель становится частью цепочки пищеварения. Без читателя нет литературы. Но каждый раз его роль различна. В случае когда он стал автором, поэт поедает себя самого. Каннибальство (а как еще назвать этот процесс?) становится важным ритуалом литературы. Автор, поглощая читателей, берет себе их силу. Как здесь не вспомнить максиму Фейербаха: мы есть то, что едим.

Читатель включен конститутивным элементом в постройку текста. Он есть дополнительное измерение паутины, которая плетется так, чтобы поймать читательские желания. При этом важно, чтобы он не заметил липкость нитей.

Паук умножает складки, но первоначально их создает муха, ставшая объектом желания.

Особенность ткани андеграунда состоит в том, что она учитывает модернистские практики сильной речи. Современная поэзия забывает о речи как таковой. Авторы скользят поверх фактуры и в лучшем случае отслеживают только фонетику. При этом исчезающее «Я» окончательно исчезает. Субъект испарился. Но как жить без него? Ведь чтобы что-то писать, нужно на что-то опираться: на свою интуицию, на свое видение, на свое понимание. И здесь прошлое, проповедующее, что человек все-таки есть, исподволь вступает в свои права.