Укрощение строптивой

Византия опочила на куполах Сан-Марко.

Какое-то безотчетное, карамельное чувство. Сродни мороку, забвению или некоему плавному течению, совершенно беззаботному и безмятежному, по солнечному шепоту волн.

Уже вечером, когда небольшой речной трамвайчик, захлебываясь от волнения, вез меня к вокзалу, мне очень хотелось, чтобы никогда не кончалось – это трепетание ночи, нежное воркование маслянистых волн, чередование, словно кадров на экране, вырезанных лучом диапроектора узорных окон, вычурных башен, сутулых фигур богов и ангелов, пытающихся вырваться из сумеречного плена. Чтобы пахло, как на рыбном рынке, морем и свежей рыбой и не было бы ничего, кроме этого.

Венеции!

Иногда, когда я вспоминаю ее, мне кажется, что Венеция – пластмассовый шарик с увеличительной линзой, сквозь который просвечивает цветная картинка золотого сна с принцессами и принцами, вечным Новым годом и карнавалом с неподдельным детским изумлением и светлой грустью. Но грустью светлой или солнечной. Такой же золотой, как волосы венецианок, подкрашенные хной.

Венецианки сушили волосы на солнце, высунувшись из окон. Видимо, с тех самых времен Венеция стала золотой. Волосы венецианок вплетены золотыми прожилками в волны канала Гранде, лагуны, лениво выгнувшей линию берега, как кошка спину, которая, сладко зевнув, потягивается спросонья. И стены старой кирпичной кладки тоже золотые, особенно когда огромный, как купол белоснежного храма Паладио, шар солнца поднимается над крышами, чтобы высветлить самые темные закоулки и лабиринты этого города.

Или не города, а грезы?

Но даже все золото солнца, собранное в мощный световой поток, не может проникнуть в черную, паутинную тьму углов и закоулков. Есть в Венеции переулки маленькие, будто щели, где лишь блеклый просвет неба, узкая полоска, бросает призрачную, голубоватую, какую-то хлипкую тень на булыжную – тоньше метра – мостовую. А стены с облупившейся штукатуркой напоминают каюту затонувшего корабля. Волны рисуют загадочные плавные узоры, словно на бусах и ожерельях венецианского стекла с острова Мурано. И стены будто колеблются, словно водоросли. И вся Венеция, кажется, танцует в луче света, легко колеблемая ветром, как Эсмеральда. Вся в этих тончайших переливах, поющих прожилках золотого и голубого. Эти два света и есть Венеция.

Голубой – вода и небо, золото – солнце, дома, храмы, покатые крыши, квадрига на Сан-Марко, которую Венеция, будучи империей и занимавшая часть Константинополя, «оставила себе на память». Как-то не поднимается язык сказать: уперла. Если все это было ее, то, стало быть, зачем воровать?

А теперь золотая, дремотная Византия опочила на куполах Венеции. Византия, слившаяся со своим отражением на площади Сан-Марко в пору дождей, когда каналы выходят из берегов, как будто город с тоски вскрывает себе вены.

Я смотрелся в это византийское отражение Сан-Марко, и мне мерещились Василий Блаженный и Москва. Старая Москва, которая убывает с каждым годом. И еще – Казанский собор и Исакий. Но это все было потом, когда я проснулся. Задним числом, задним умом. А тогда я видел только Сан-Марко, Дворец дожей и башню-колокольню Сан-Марко, напоминающую карандаш. Башня Сан-Марко, словно единица измерения или масштаб. Без нее безмерность венецианского простора казалась бы фатальной. А так перед тобой будто портновский карандаш. И, стало быть, все вокруг подчинено какой-никакой гармонии и пропорциональности. Все впору, как хорошо сшитый карнавальный костюм с плащом, маской и пелериной.

Правда, по всей вероятности, портной, когда кроил это пространство, был слегка навеселе или сошел с ума.

Гламур одолел мост Вздохов. Фото автора

Теперь – наша очередь. А впрочем, никаких сравнений. Венеция ревнива. Она не признает никаких сравнений, не терпит никакого соперничества. А покоряет сразу и навсегда, как некогда подчиняла своему владычеству Геную, Удине, Верону и другие города и страны. И всюду водружала своего льва, спящего на дорической колонне с кудрявым капителем. Лев – символ святого Марка, апостола, евангелиста, которого Венеция превратила в языческого идола. Ему следует поклоняться и подчиняться без всяческих размышлений. Падать ниц и смиренно молчать.

Как только я увидел еще издали эту струящуюся лазурь, которая вскипает у берега, как вода в чайнике, волны, готические средневековые своды окон вдоль каналов, ажурный, словно брызги, орнамент, маленькие невесомые балконы и болотного цвета крыши, купола соборов, мне захотелось плакать, или глупо, по-детски всхлипывая, рыдать от счастья. Потому что быть в Венеции, пребывать в ней, забыться, весьма возможно навсегда, в ней – это и есть счастье. Как у Томаса Манна в романе «Смерть в Венеции». Или в фильме Висконти (Morte a Venezia) под сладостное, как сироп, адажиетто Малера, под его «Гибель розы».

Ночью в свете прожекторов узкие своды нефов, тени между колоннами, воздушные пилястры, крылья ангелов, мятущийся воздух собора, как фигурки в кукольном театре, оживают. Словно трезубец Посейдона, вонзаются пики собора в пучину неба, и слышны шорохи шагов, тени прошлого, разбуженные фортепьянной музыкой ресторанов, которые расположились под колоннадой Дворца дожей.

Ну да, кажется, что в Венеции воздуха больше, чем где-то еще. Стены зданий, контуры скульптур, фрески, орнамент, все вокруг легко и прозрачно, как зефир, как вздох. Поэтому и Посейдон – не страшный, он всего лишь – ряженый шут, заблудший отзвук, призрак карнавала. Карнавала, впрочем, никогда не заканчивающегося. Ведь магазины с сувенирами и кривляющимися масками открыты круглосуточно. Иногда и ты сам себе во всех этих многочисленных витринах кажешься маской, призраком.

Но Сан-Марко – это общее место. Это туристическая тропа. И даже не тропа, а прямоезжая дорога. Здесь очень шумно, многолюдно, особенно когда вода выходит из берегов и людской поток движется по площади по деревянным настилам, а купола и колонны любуются на себя в зеркало.

В прилегающих к каналам барах, магазинах и даже церквях воду выгоняют вон швабрами, как непрошеного гостя, но она упрямо возвращается обратно. Глупое, бесполезное и праздное занятие. Это все равно что пытаться вытолкнуть в форточку дневной свет. Стихия Венеции – вода. Венеция – Атлантида, с каждым годом погружающаяся на миллиметр в воду. И когда-нибудь она должна будет затонуть. Потому что все это соблазнительно и опасно. Такое роскошество не успокаивает, не умиряет, а искушает. Ты ничего после Венеции не хочешь. Не хочешь есть, спать, тебе хочется быть только там. Только быть там, и все, как капризному дитяте – мороженое или леденец.

И так должно быть, и так будет всегда, покуда она существует. Именно поэтому ее не должно быть┘