По французским перронам

Уж такой у нас век, что почти все почти всюду давно побывали. Заграницей никого не удивишь. И все же, прилетев во Францию на презентацию сборника своих текстов, я и мои коллеги-писатели (финалисты премии "Дебют") не уставали совершать открытия. Туннели в парижском метро широкие, а платформы разделенные. Станций не объявляют. Двери в вагонах открываются не сами собой, а после нажатия на кнопочку или надавливания на специальный рычаг. Вдоль станционных стен, на кафельных нарах под одеялами лежат клошары. Лежат, правда, не все: кто-то меняет обноски, кто-то играет в шахматы. Читающих не заметила.

Подземка оставляет ощущение маргинальной клоаки, да и входы в метро как будто замаскированы – без торжественных колонн и парадных лестниц, как у нас. Просто узенькие огороженные спуски под землю. Зато все, что на свету, впечатляет безумно: и косые фасады, и ставни на зарешеченных французских балкончиках, и обилие скульптур, и первозданность городского исторического облика. И Эйфелева башня, кружевная и аккуратная, – вовсе не такое уродство, как мне представлялось по слухам.

В Нотр-Дам де Пари мы попали на службу со всеми ее составляющими: громовым звучанием органа, черными служками с крестами и кадилами, внушительно-крупным пожилым священником и певческим дуэтом в белых хламидах. Человек в черном сюртуке всучил нам ноты, и некоторое время мы по робости сидели на скамье, вслушиваясь в речитатив священника, а потом вставали и пели хором вместе с многоголовой набожной паствой: «Heu-reux les coeurs purs, car ils ver-ront Dieu!»

На прогулки на самом-то деле у нас было очень мало времени. Мы перемещались из университетов в лицеи, из лицеев в книжные магазины, из книжных магазинов в библиотеки. И каждый раз разговор неизменно переходил в «минор»: кризис ценностей, слом поколения, отсутствие российской национальной идеи, политико-экономический и ментальный коллапс, и пр., и пр., и пр. Французы, как ни странно, нами интересовались и книжки покупали. И вопросов задавали много как в аудиториях, так и в кулуарах: «Есть ли в России цензура?», «Хочет ли Кавказ отделиться?» и все в этом духе.

Многие, кстати, во Франции учат русский. И не только пожилые потомки эмигрантов первой волны, но и школьники. Некоторые французские наши читательницы замужем за русскими. Одна из них мне даже рассказала, что периодически ездит по России дикарем и даже была в Дагестане. «Я прожила две недели в Ахты», – сказала она, повергнув меня в изумление.

Традиционный луковый суп, лягушатина, вино и хрустящие булки.

А вот англичан и английский язык, известное дело, не любят. Один официант в кафешке рядом с Сорбонной на заданный нами вопрос, говорит ли он по-английски, с негодованием ответил, что говорит, но предпочел бы, чтобы мы выучили французский. А потом стал нервно кидаться посудой и подергивать нижней губой. Разобиделся почему-то не на шутку. Пришлось нам прихлебывать луковый суп с громкими криками «Charmant!», чтобы он оттаял.

Кстати, о гастрономии. Французы едят очень долго. Очень-очень долго. Из Парижа мы отправились в провинцию и объехали ее с нашим сборником «Ecrire la vie» вдоль и поперек. И в каждом городе, дабы не обидеть гостеприимных хозяев, нам приходилось тратить по два, а то и по три часа на обстоятельные обеды и ужины. Сначала долго обсуждалось меню, потом приносили первое.

Первое по-французски – это не жидкие супы, как у нас, а какая-нибудь закуска вроде поджаренного с хлебом козьего сыра или улиток. Потом – второе: какое-нибудь изысканное мясо или рыба. Однажды нам не повезло: мы заказали рыбу дорадо. Рыба была превосходна, но все испортило сладкое печенье, которым она зачем-то была присыпана. Потом, разумеется, десерт. Самый классический – калорийнейший крем-брюлле. А в Гренобле нам предложили пирожное с грецкими орехами. Эти орехи по-французски так и называются «гренобльскими». И все это с большим количеством хрустящего хлеба и местного вина. Разумеется, дело не обошлось без устриц, лягушек, всех видов морских тварей и фуагра. Эти блюда мы выискивали уже сами, как говорится, для галочки.

Встречи с публикой и трапезы практически не оставили места и времени для изучения местности. Поэтому перроны и города смешались у меня в голове в единый и пестрый вихрь. Из парижского пригорода Кремлин-Бисетр мы отправились в Тур, где почему-то было аномально холодно. Но французы переносят редкие зимние холода очень стойко. Они практически не топят в помещениях и в самую холодную погоду сидят на открытых террасах, потягивая прохладительные напитки. Видимо, закалка. Гулять на лютом ветру было не очень приятно, но кое-что мы увидели: гигантское многолетнее дерево, готический собор, чучело слона, оперный театр, улицу идущих на казнь и прочие мелкие достопримечательности. Писатель Ольга Славникова представляла там свой недавно вышедший в престижном «Галимаре» роман «2017» на французском языке, а еще мы выступали в зале, похожем на застекленную вышку, откуда виднелась бурлящая и мутная Луара.

Стойбище яхт на Лазурном берегу. Фото автора

В Бордо мы прикатили поздно вечером и, выйдя на улицу за бутылкой воды, наткнулись на толпу русской молодежи, бурно матерящуюся и распевающую «Катюшу». Найти воду, кстати, было совсем не просто. Во Франции строго чтят трудовой кодекс: магазины закрываются после семи (работают только арабские лавочки), в той же подземке исчезают все служащие, а модные бутики, как ни странно, запираются по воскресеньям. Наутро нас отвезли в университетский кампус к студентам и преподавателям-славистам, а оттуда – сразу на вокзал. Из окна автомобиля я успела заметить, что Бордо – очень красивый город. Потом на двухэтажном поезде мы снова вернулись к Парижу и, сделав пересадку в Диснейленде, отправились в Дижон. В Дижоне нас ждали сразу три встречи (одна из них, с детьми-старшеклассниками, была превеселой) и, разумеется, долгий обед. Правда, мы урвали пять минут на пробежку по исторической части, а еще по совету Ольги Славниковой забежали в антикварный магазин, где прикупили старинных украшений. И весьма дешево.

После Дижона нас ждали Гренобль и снежные Альпы, а после Гренобля – прибрежный Тулон с узкими улочками, полиэтничным населением и круглозадыми портовыми кудесницами. В Тулоне нас позвали на эмигрантский прием, куда пожаловали жена марсельского консула, князья Голицыны и Волконские и прочая блестящая публика: дамы в длиннющих бриллиантах, декольте и сверкающих платьях, господа в белых фраках и белых же галстуках с розовым узором. Был даже элегантный слепой с тростью и в очках со стразами. Он потом радостно кружился с супругой в вальсе. Сначала мы представили им свой сборник, потом чинно посидели за разными столиками под кодовыми названиями «Гоголь», «Куприн», «Достоевский» и т.д. Мне попался совершенно нерусскоговорящий столик, где местный учитель истории и страноведения почему-то пытался у меня выяснить что-то о ситуации на Балканах. Не удалось избежать и хлеба с солью, девочек-матрешечек, скрипачей в русских рубахах, цыганских плясок и ностальгических слез. Калинки-малинки, очичерные и ойморозмороз смешались со звуками европейской ретро-эстрады. Русские и «французы» всех наций яростно долбили танцпол. А представьте наше изумление, когда вся эта сотенная толпа не очень молодых разряженных людей принялась синхронно выплясывать Мэдисон. Испытав культурный шок, мы вернулись в гостиницу и, не ложась в постели, снова сели в двухэтажный поезд по направлению «Шарль де Голль». За окном мелькали красные черепичные крыши, виноградники и соборы, а в моем чемодане отчаянно пахли французские сыры.