Олег Мареев
На хребте Улахан-Сис мало что изменилось за тысячи лет – все то же безмолвие и величие.
Фото Артема Абдукахарова
Захожу, чтобы вымыть руки. Подношу ладони – вода не льется. Удивленно провожу руками снова с тем же результатом. Кран не сломан. Его нужно просто повернуть самому. Вот скажите, в какой момент мы настолько обленились, что уже не можем повернуть аналоговый вентиль? Мы везде ждем теперь ленивую сенсорную модель, которая все делает за нас. Почему так происходит? Стараемся все-все-все упростить. Представьте, что появится кухонный комбайн, в который высыпаешь ингредиенты, он похрюкает полчасика и выдаст готовую селедку под шубой. Признайтесь, купили бы? Сенсорный салатик.
Мне кажется мы стали слишком себя жалеть. Нет, поймите меня правильно, я не предлагаю с обледенелым коромыслом на колонку два километра по полю за водой колодезной ходить, но эти вот сенсоры – это же реально какая-то физическая деградация. Недавно читал тезис, почему мы неуловимо чувствуем фальшь в фильмах про войну или революцию – потому что лица стали другие. Раньше была грубая пища, для пережевывания которой людям требовались более мощные челюсти – и эта деталь находила отражение на внешнем виде. А сейчас у нас смузи, творожки и кокосовый раф. Никому не нужно вгрызаться в мясо, срывая его зубами с кости или пережевывать хлеб грубого помола. И вот буквально меньше чем за столетие изменился внешний вид человека. Наша челюсть стала безвозвратно рафной. Эволюция сделала выбор за нас. Человеку будущего не нужны эти мышцы.
Мы привыкли к сенсорам во всем. Привыкли к этим костылям удобства. Сделайте все за нас! Мы даже не просим. Мы уже требуем. Курьеры – покорные рабы нашей лени. А мы без боя сдались уютным сенсорам и недоумеваем, почему, поднеся ладошки, мы не получаем теплую водичку. Мы выбрали комфортную жизнь.
Мы – последнее поколение, которое не могло перемотать. Почему в нашей памяти навсегда остались заставки и музыка интересных программ родом из СССР? Потому что мы были вынуждены их смотреть, ни перемотать, ни поставить на паузу было невозможно. Мы не скакали по темам, потому что не было этих бесконечных отвлекающих потоков информации. Мы могли сосредоточиться на одном и полностью в это погрузиться. Интересно, способно ли нынешнее поколение часами сидеть с удочкой, не имея возможности ускорить процесс? Теперь мы монтируем наш день безумными склейками и планами длиной в пару секунд. Свайп, кадр, свайп, ролик, три ноты, лицо, картинка, свайп, свайп. Мы загоняемся и загоняем нашу нервную систему, нарезая ее на коротенькие фрагменты.
Замечали ли вы, что даже последние три минуты незабываемого заката, когда солнце готовится нырнуть за горизонт, мы ждем, пританцовывая от нетерпения и «перематывая» в голове этот процесс. Спасибо природе, что она живет по своим законам, в своих ритмах и не поддается нашим желаниям куда-то успеть и чего-то схватить. Мы постоянно помещаем себя в какой-то рейтинг. Чтобы не хуже, чем у… Чтобы не меньше, чем у… Жизнь превратилась в сплошное соревнование. Но, парадокс, мы бежим по кругу и в то же время ленимся. Сенсоры обступили нас, недружественный гугл подсказывает, национальный «Яндекс» привозит, «Алиса» напоминает… «Если у вас есть сад и библиотека – у вас есть все, что вам нужно», – якобы говорил Цицерон. Сад и библиотека. Почувствуйте пропасть между нашими ритмами.
Одна неистовая путешественница с огненными волосами, побывав в Якутии, на хребте Улахан-Сис, вернулась потрясенной. Мне кажется, все впечатления она пересказывала, произнося по слогам. Чтобы хотя бы попытаться подчеркнуть значимость момента. «Представьте, каково находиться там, понимая, что на сотни километров вокруг нет ни одной живой души. Во-об-ще», – рассказывает она. Просто никого. Мы, в наших ритмах мегаполисов, не понимаем, точнее давно забыли, что это. Раньше мы умели смотреть, как растут деревья, а сейчас не способны подождать у кастрюли три минуты, пока варятся яйца для завтрака. Просим «Алису» напомнить, а сами уже несемся куда-то по нашим суетливо-муравьиным делам. Откройте фото якутского хребта и поразитесь его величию и его безмолвию.
Белая пустыня – как натянутая простыня. Как саван.
Лишь ветра вой. Лишь снега скрип.
Никто не услышит твой крик. Никто не запомнит твое имя.
И новый путник пройдет по этим следам только через год.
Или через век.
В этом мире нет сенсоров. И интернет туда не проник. Так вообще мало что изменилось за тысячи лет. А ближайший человек – это космонавт, который пролетает над тобой на МКС.
Текст пишет сам себя и от крана в умывальнике уносит меня в бескрайнюю Якутию, туда, где не «все включено» а там, где «все выключено». И мне кажется, сейчас нам особенно важно покупать себе «путевки» в такие места, без интернет-поисковиков, маркетплейсов и уютных сенсоров. Мне кажется, в детстве мы, как щенки, осваивали окружающий мир тактильно, а еще через запахи. Вот свежая деревяшка, вот старый забор, вот ржавая батарея, а это – застывшая на морозе старая простыня. Мы прикасались ко всему, до чего могли дотянуться, впитывая вещность окружающего нас мира. Все мы были тактильными экстравертами.
К вопросу об удивительных совпадениях, которые с нами случаются. Вы замечали, как непредсказуемо работает наша память? Нам сложно запомнить какие-то по-настоящему важные детали, но в то же время в ее глубинах бережно хранится какая-то совершеннейшая ерунда. Схожая ситуация произошла в Калуге, когда я, спустя пропасть времени после детства, шел по двору, в котором прошли мои школьные годы, – чтобы замереть, словно пронзенный молнией. На старом, ржавом канализационном люке (вот она – тактильность прошлого) я увидел царапины, которые я сам нанес тридцать лет назад, когда мы с пацанами пытались гвоздем пробить какую-то крайне необходимую для нас в тот момент крышку от консервной банки. И этот люк, все эти годы, хранил на своей поверхности следы от моего гвоздя, а память, в свою очередь, хранила воспоминания о нем. Я стоял и смотрел на эти царапины, словно наяву встретившись с собой, тем белобрысым мальчишкой в полосатых шортах.
Говорят, мы используем возможности своего мозга на доли процента. Где, в каких глубинах хранятся подобные воспоминания, которые возвращаются к нам в какой-то момент или не возвращаются никогда, уплывая вместе с нами в океан бесконечности? Той бесконечности, в которой стоят тысячу лет величавые якутские скалы. Лишь ветра вой. Лишь снега скрип. И с каждым днем мы удаляемся от садов Цицерона, дрейфуя в сторону нашего уютного сенсорного мира, в котором уже почти не нужно жевать, и мы получаем его растертым до теплой пюрешки. Наш убаюкивающий раф-мир.
