Правильно, что не сжег

Вот и сам великий юбиляр. Одет по моде тех лет. И с книгой.Андреа дель Кастаньо. Фреска на вилле Кардуччо. 1450. Галерея Уффици, Флоренция

Джованни Боккаччо (1313–1375), великому классику Возрождения, гению и гуманисту, исполнилось семь веков. С датой, правда, все довольно запутанно, но кое-кто из исследователей настаивает на 16-ом июня 1313 года. А так говорят – июнь–июль 1313-го. Насчет места рождения тоже идут толки: кто предлагает Флоренцию, кто верит в Чертальдо, а кто-то, вслед за банкиром и хронистом Джованни Виллани, и вовсе утверждает, что автор пасторалей, сонетов, поэм, трактатов, биографий, буколических песен, романов и повестей родился в Париже. Причем все сходятся, что незаконнорожденным.

Как бы то ни было, Боккаччо, несмотря на безусловную фундаментальность своего вклада в литературу (одна генеалогия языческих богов в пятнадцати томах чего стоит), несмотря на всю серьезность своей просветительской деятельности (взять хотя бы его собственноручную перепись редких книг или, допустим, цикл лекций о «Божественной комедии»)… В общем, несмотря ни на что, итальянский автор рождает у читателя самые легкие и радостные улыбки.

Помню, к примеру, свой девятый класс. Боккаччо мы проходили как-то впроброс, поскольку главный упор, как и водится, делался на русскую литературу. Но дома, на полке нашлась красная толстая книжица с черненькими буковками: «Декамерон», и тут же была проглочена вся целиком. И меня неожиданно осенило. Главную роль в моем просветлении сыграла десятая новелла третьего дня, повествующая о четырнадцатилетней пустыннице, молодом отшельнике и том, как загонять дьявола в ад. До десятой новеллы понятия мои об этом богоугодном деле ограничивались картинками из пособий по биологии: путешествующие в поисках друг друга половые клетки – прямо по простыням, во время супружеского сна своих хозяев. Жизнь, зарождающаяся в переваренном женщиной винограде под влиянием мужской слюны. И тому подобные темные домыслы. Но Боккаччо все поставил на свои места.

На следующий день в классе тоже чувствовалось волнение. Был у нас мальчик, у которого один родитель (кажется, мама) был министром, а второй – деканом главного университета, и содержался этот мальчик в большом порядке, чинности и нежности, драться совсем не любил, воротнички носил чистые и «Декамерон», конечно же, прочитал. И до десятой новеллы третьего дня тоже дошел. Правда, в отличие от меня все тайны он знал и без всяких книжек, однако же искусство сыграло свою роль. Мальчик был взволнован, положительно взвинчен и пересказывал полунамеками прочитанное другим. И те подбирались к нему, прекращая колошматить друг друга пластмассовыми кастетами и переползая от любопытства через парты. Хоть и относились к рассказчику свысока за его кисейную барчуковость. Вот что сотворил с нами Боккаччо. И как хорошо, что Петрарка уговорил его в свое время не сжигать этот перл, это чудо, эту кладезь!

Но все это, разумеется, презренные мелочи. Гораздо интереснее то, как Джованни Боккаччо преображал и трансформировал любой попавшийся ему материал, как перерабатывал десятки античных и средневековых сюжетов в нечто дотоле не существовавшее, как настаивал народные сальности и грубости на высоких идеях нравственной любви и платоновской подлинности, как виртуозно переходил от сатиры к аллегории, от пасторали к памфлету, как он по обычаю больших умов перешагнул свое время и оказался нам современником, несмотря на разделяющие семь веков.

Вообще, странно, что полный перевод «Декамерона» (простите, что говорю только об этой вершинной книге, а не, допустим, о труде «О знаменитых женщинах» или романе «Филоколо»)… Странно, говорю я, что полный русский перевод «Декамерона» вышел только в 1896 году. Выполнил его историк литературы Александр Веселовский, автор исторической поэтики. Его еще все время путают с братом Алексеем Веселовским, который по Мольеру и байронизму. Хотя до этого отдельные новеллы, конечно же, печатались или пересказывались, часто без упоминания фамилии автора и, так сказать, «на свой лад». Да и сам Боккаччо, как я уже говорила, черпал не только из европейского фольклора, греческих романов и даже трудов Геродота, но и также из санскритских пьес, индийских сказок и других экзотических текстов. Веселовского с его жаждой к сравнению сюжетных мотивов это не могло не привести в восторг.

Кстати, любопытная была история. Гуляла я как-то со своим приятелем пакистанцем и упомянула Боккаччо. А он о нем слыхом не слыхивал, хотя сам – образованнейший молодой профессор и все на свете перечитал. Справедливости ради скажу, что и я не знала половины упоминаемых им писателей. Стала я ему отдельные новеллы рассказывать, а он мне в ответ сказки из «1001 ночи». Как выяснилось, я их помню только в усеченной детской версии. И вот, рассказываю я одну из декамероновских новелл про издевательство жен над мужьями. Кажется, девятую седьмого дня. Ту, где жена забавляется с любовником в присутствии мужа, а мужа убеждает, что все виденное им недействительно. А мой приятель пакистанец неожиданно страшно радуется и восклицает, что эту историю он прекрасно знает, но имена там совершенно другие и встречал он эту историю как раз в «1001 ночи». Спорить мы, памятуя о стихийном кругообороте сюжетов, не стали, но практически побратались. И я в очередной раз поблагодарила Петрарку.

Правда, Петрарка в жизни и мировоззрении Джованни Боккаччо играл не только перепахивающе положительную роль. Какую – сами знаете. Петрарка его еще совсем немножечко подвел. Взял и умер. А Боккаччо без Петрарки, как известно, не прожил и двух лет. Правда, еще задолго до смерти автор карнавального, торжествующего, освобождающего, ренессансного «Декамерона» немного подпал под влияние антигуманистической морали и отрекся от своей главной книжки. Хорошо хоть удержался и не сжег. А ведь всерьез собирался. Впрочем, новые исследователи говорят, что вовсе не отрекался, а даже под старость собственноручно переписал, чтобы подарить Петрарке, но в этом пусть они, специалисты, и разбираются. Ведь главное, что книга осталась. И отличает ее вовсе не живописание плоти, адюльтеров, пороков духовенства и прочих анекдотов (это как раз легко можно найти у предшественников), а трагикомический артистизм человеческой жизни, психологизм, яркую непридуманную натуру, эстетику формы и заразительную любовь к жизни. Поэтому мы любим жизнь, любим Джованни Боккаччо. Радуемся, что ему 700 лет. Печалимся, что он уже так давно умер.

Анекдоты и эротику мы любим, конечно, тоже. Куда от этого денешься. Поэтому вот она, эта эротика, с избытком на полосе. Любуйтесь на здоровье.