Фото Reuters
На седьмой день слушаний по делу Pussy Riot Надежда Толоконникова заметила, что, если бы участники процесса знали об акционизме и панке, все бы пошло иначе. Эта фраза резко выделяется из той лавины абсурда, которая произносилась обеими сторонами. Действительно, людей, сколько-нибудь знакомых с современным искусством и самыми массовыми западными субкультурами, с 21 февраля 2012 года преследует чувство дежавю. И волнуют совсем другие вопросы, чем пламенных защитников и обвинителей.
Современное искусство живет за счет растабуирования тем и десакрализации мира. Это не этическая оценка, а констатация факта. Обе стороны могут привести весомые доводы в пользу своей позиции. Противники современного искусства ссылаются на авторитет религиозной традиции. Апологеты современного искусства полагают, что растабуирование необходимо, чтобы моральный выбор был подлинно свободным, а десакрализация повышает личную ответственность. Это две разные парадигмы, и в их споре никакой земной суд не может выступать в качестве арбитра.
Из самой логики панк-культуры и западных прецедентов следовало, что РПЦ рано или поздно станет объектом современного искусства в политическом контексте. Удивляет не то, что кому-то пришло в голову совершить «панк-молебен», а то, что это пришло в голову только сейчас, хотя панк-культура докатилась до СССР в конце 80-х. А свой пик на Западе прошла в 1978 году, когда распалась группа Sex Pistols.
По-видимому, все это время РПЦ в глазах деятелей современного искусства сохраняла значительный моральный авторитет. Но, выбирая курс на срастание с государством, руководство РПЦ должно было понимать, что превращает себя в удобную мишень для акционизма и конфронтация с радикальным крылом современного искусства неизбежна. Дело не в личных качества Надежды Толоконниковой, Марии Алехиной и Екатерины Самуцевич, а в логике contemporary art. Но ничего бы не произошло, если бы охрана в храмах была надлежащим образом проинструктирована. Однако из показаний охранников храма Христа Спасителя следует, что они просто... растерялись. Они знали, как себя вести, если какой-то злоумышленник начнет резать или срывать иконы, знали, что делать, если в храм захочет войти голая женщина, но понятия не имели, как поступать в случае перформанса. Правда, они помешали расчехлить и установить аппаратуру, вовремя перехватили гитару. Если бы охрана в Елоховском соборе справилась хотя бы с этим, злополучный клип просто не из чего было бы смонтировать.
Игнорирование очевидной угрозы, отсутствие инструктажа на случай перформанса может быть охарактеризовано только как некомпетентность. Это звучит парадоксально, но девушки в некотором смысле делали то, что должны были делать: следовали в русле выбранного ими художественного направления, 40-летней панк-традиции. А лица, ответственные за охрану храмов, находились во власти инерционного мышления: полагали, что нечто не может случиться в принципе... пока не случится именно с ними.
Хуже всего, что все мы, как члены общества, оказались поставлены перед тяжелейшим моральным выбором. Нас вынуждают ответить на вопрос: какая из ангажированных сторон лучше? Но обе хуже!
Известно, что мошенники специально обучаются приемам, как поссориться с дружелюбно настроенным человеком. Простейший способ: подарить ему две рубашки, например, белую и красную, и попросить примерить. Если человек сначала наденет белую, нужно возмутиться: «А красной ты, значит, побрезговал!» И наоборот. С российским обществом – и верующими, и атеистами – пытаются проделать что-то подобное. Выход: не примерять рубашки.
Есть вопросы, консолидирующие гражданское общество – например, нулевая терпимость к коррупции, а есть вопросы, раскалывающие гражданское общество, заводящие в тупик...
Дарья Гармоненко 
Михаил Сергеев 
