Александр Ципко
Вадим Медведев был одним из тех руководителей перестройки, которые верили в возможность сохранения коммунистической власти при проводимых демократических реформах. Фото РИА Новости
В конце 2025 года мой коллега по работе в отделе социалистических стран ЦК КПСС, помощник нашего руководителя отдела Вадима Андреевича Медведева Игорь Смирнов подарил мне свои воспоминания о нашем шефе. Игорь Смирнов был помощником Медведева с 1985 по 1990 год.
На третьей странице своей книги он поместил обложку книги Медведева «В команде Горбачева», опубликованной в 2016 году. Обложка говорит о многом: на ней Михаил Сергеевич Горбачев, а у него за спиной Вадим Медведев. В наше время, когда одна волна грязи на память о перестройке накатывает за другой, когда наша патриотическая общественность зачислила и Михаила Горбачева, и Александра Яковлева в агенты ЦРУ, Медведев счел своим долгом обложкой воспоминаний выразить уважение Горбачеву, верность идеологии перестройки и всему, что с ней связано.
Тут обнаруживается русский исторический парадокс. Начиная с 1988 года, когда Вадим Медведев стал руководителем отдела пропаганды ЦК КПСС, в формировании идеологии перестройки он играл такую же роль, как Михаил Горбачев и Александр Яковлев. Но после того как он в 1991 году покинул Кремль, никто из критиков перестройки о нем не вспоминал, никто не навешивал на него ярлыки «предателя», «агента ЦРУ», как это было с Горбачевым и Яковлевым.
Формально я был работником ЦК КПСС, очень близким к команде Горбачева, несколько раз общался с Медведевым, это общение позволяло мне судить о переменах в идеологии перестройки, которые происходили в эти годы.
Восстановление исторической правды
Из воспоминаний я узнал то, о чем не знал сам и о чем до сих пор не знает наша общественность, по крайней мере та часть интеллигенции, которая сохранила интерес к тем переменам в стране, которые произошли во время перестройки. Оказывается, рассказывает Игорь Смирнов, не Горбачев, а Вадим Медведев был инициатором осуждения Съездом народных депутатов СССР в 1989 году секретных дополнительных протоколов пакта Молотова–Риббентропа, где говорилось о разделе Польши между Германией Гитлера и СССР. И самое для меня неожиданное, что за право Съезда народных депутатов СССР осудить эти секретные протоколы (которые, как сказано в постановлении, находились с юридической точки зрения в противоречии с суверенитетом и независимостью ряда третьих стран) Вадим Медведев боролся с Михаилом Горбачевым. Горбачев как руководитель страны был категорически против обвинения Сталина в сотрудничестве с Гитлером и делал все возможное, чтобы оригиналы этих секретных протоколов спрятать от общественности.
Игорь Смирнов по этому поводу пишет: «Но, как выяснилось позднее, тайны-то и не было. Работавший в то время заведующим общим отделом ЦК КПСС (позднее – руководитель аппарата президента СССР) Валерий Болдин вспоминает, как по запросу Горбачева он без труда нашел оригиналы секретных протоколов в архиве Политбюро ЦК КПСС. Увидев их вместе с картой разделенной на две части Польши и характерной на ней подписью Сталина из трех букв «И. Ст.», Горбачев сказал: «Никому ничего показывать не надо. Кому следует – скажу сам». Позднее он требовал уничтожить их, Болдин отказался сделать это без специального решения».
Подобная же история произошла и с обнародованием решения Сталина и членов Политбюро ЦК КПСС организовать в Катыни расстрел польских военнопленных офицеров. Цитирую Игоря Смирнова: «Так же сложно шло расследование так называемого катынского дела. Захоронения более 10 тыс. польских офицеров в катынских лесах первыми обнаружили гитлеровцы после оккупации Смоленщины. По их инициативе расследование провели немецкие эксперты во главе с профессором Бутцем с привлечением представителей польского Красного Креста. Было установлено: расстрел состоялся в апреле-мае 1940 года, то есть еще до начала войны, на территории СССР... Советская сторона опиралась на вывод специальной комиссии во главе с главным военным хирургом Николаем Бурденко, которая утверждала обратное: преступление совершено гитлеровцами. Одним из доказательств стали извлеченные из тел пули, они были немецкого производства».
При обсуждении на Политбюро ЦК вопроса, как позже скажет Владимир Путин, о «преступлениях тоталитарного режима» было предложено отказаться от советской версии о том, что польских офицеров расстреляли немцы, вернуться к оспариваемому Польшей вопросу и найти истину.
Кстати, в этом случае инициативу Медведева поддержали Эдуард Шеварднадзе и Александр Яковлев. Игорь Смирнов рассказывает: «На место расстрела направили работников отдела ЦК, хотя это была обязанность КГБ и Главархива СССР, но они намеренно уходили от расследования. Выяснилось, что территория захоронения с давних времен принадлежала НКВД и использовалась для расстрела жертв сталинского террора.
Все завершилось признанием Катынской трагедии как «одного из тяжких преступлений сталинизма», место захоронения стало мемориалом. Восстановленные имена погибших Горбачев передал президенту Польши Войцеху Ярузельскому».
Для меня интересен не только факт, что инициатором этих смелых решений политики гласности, решений восстановить историческую правду в данном случае был прежде всего Вадим Медведев, но и то, как он по-разному трактовал совершаемые подвиги перестройки в отношении исторической правды о сталинском СССР.
Парадоксальная идеология
Надо понимать, что на самом деле внятной идеологии перестройки не было. Начиналась она с требований советской шестидесятнической интеллигенции восстановить историческую правду о репрессиях Сталина и укрепить их веру, что эти репрессии вытекали не из идеалов социализма, идеалов Октября, а из сталинского извращения этих идеалов. Поэтому идея перестройки несла в себе идеологию СССР, которая осталась от прошлого, с осуждением преступлений сталинской эпохи. Но и для Горбачева, и для Яковлева было важно сохранение в идеологии СССР социалистических идеалов. То есть идея состояла в том, чтобы совместить сохранение легитимности СССР как результата Октябрьской социалистической революции с возможностью свободного обсуждения самой этой идеологии.
Правда, при этом Вадим Медведев в своих воспоминаниях писал: «Вместе с тем руководству партии представлялось необходимым противодействовать (демократическими же методами) разнузданности, беспредельному негативизму, возбуждению низменных чувств и страстей, и тем самым отстаивать идеологическую легитимность СССР, то есть «прогрессивные социалистические идеалы». Но для меня как специалиста по социалистической идее было важно обнаружить, что на различных этапах перестройки к беспредельному негативизму по отношению к государственной идеологии СССР, по отношению к марксизму-ленинизму было совершенно разное отношение».
О многом говорят сами воспоминания Вадима Медведева «В команде Горбачева», изданные в 2016 году. Если в воспоминаниях, которые были написаны Медведевым сразу после распада СССР и на которые ссылается Игорь Смирнов, рассказывается о важной роли Медведева в осуждении секретных протоколов пакта Риббентропа–Молотова, то в 2016 году об этом уже ни слова.
Я рискну предположить (основания дает мой личный опыт общения с Вадимом Медведевым): понимание того, что несет в себе «беспредельный негативизм» по отношению к СССР, менялось в зависимости от состояния веры руководителей перестройки в возможность сохранения своей власти при проводимых ими демократических реформах. То, что во время нашей первой встречи в декабре 1986 года поддерживал Вадим Медведев, в 1990 году, когда у него и Горбачева возникло ощущение утраты власти, уже обернулось «беспредельным негативизмом».
Я имею в виду отношение и Вадима Медведева, и руководства Политбюро ЦК КПСС к моей работе «Истоки сталинизма», опубликованной в журнале «Наука и жизнь» в номерах 11 и 12 за 1988 год и в номерах 1 и 2 за 1989 год. Речь идет о моей попытке (кстати, впервые за историю советской власти), предпринятой еще в доперестроечной книге «Некоторые философские аспекты теории социализма», сказать, что проект коммунизма, созданный Марксом, отнюдь не является научным и что в этом проекте, как и во всех проектах будущего, были неизбежны серьезные элементы утопизма. Понятно, что в советское время я не мог сразу сказать, что вся идеология Маркса – это сплошной утопизм.
В 1996 году Вадим Андреевич соглашался со мной, что при создании проекта будущего, в том числе и проекта коммунизма, неизбежны ошибки. Все дело в том, как я писал тогда: если признаков будущего нет в прошлом и настоящем, проект будущего неизбежно несет в себе значительный элемент максимализма мышления.
Отсюда я делал вывод: «Полностью избежать такого рода ошибок и неточностей практически невозможно. Обществовед часто имеет дело с процессами, которые еще не завершены, и поэтому ему неизбежно приходится в теории подчас доводить до конца то, что в жизни еще до этого не дошло. Кроме того, любой прогноз не полон, не завершен, ибо он рождается не из всей возможной практики человечества, а только из той, которая была известна к моменту его составления. «Рассудок, – говорил Федор Михайлович Достоевский, – знает только то, что успел узнать». Верность или ошибочность тех или иных элементов проекта будущего можно проверить только на практике. И самое важное, что любая неточность, а иногда ошибка, возникшая в процессе созидания будущего, имеет самое непосредственное отношение к судьбам миллионов людей, строящих социализм и живущих при этом строе».
То есть тогда я прямо сказал, что из-за ошибок в концепции и неточностей прогноза коммунизма погибли миллионы людей. Я имел в виду (конечно, про себя) идею Маркса о том, что необходимо от крестьянина-частника переходить к трудовым армиям на основе общественной собственности.
Ведь что стояло за идеей колхозов, коллективизации, которая обернулась голодом 1932–1933 годов, гибелью по крайней мере 7 млн человек? Стоял изначальный абсурд убеждения Карла Маркса, что принудительный труд в трудовых крестьянских армиях будет более производителен, чем труд крестьянина-частника на собственном поле. Лев Троцкий вслед за Марксом во время военного коммунизма твердил неоднократно: «Не бойтесь принуждения к труду. Принуждение к труду при социалистическом строе будет более эффективным, чем труд частника на своем поле».
Тогда Вадим Медведев, который читал мою книгу, предложил (дословно): «Александр, я согласен с вами, что реальная практика социалистического строительства обнаружила в марксизме несколько утопических элементов, связанных с организацией производства в новом строе. И я вам советую все-таки рассмотреть этот вопрос более конкретно и написать мне записку, где бы вы указали на те элементы марксизма, которые не оправдались в практике социализма, и на те элементы социализма, которые остаются живыми и которые являются частью социалистического идеала». Это был декабрь 1986 года.
Беседа с Вадимом Медведевым и его предложение мне более подробно описать соотношение утопического и реалистического в марксизме как раз и спровоцировали мою работу «Истоки сталинизма», где я сказал уже страшную вещь: самым кровавым в марксизме было убеждение Маркса, что без революционного плебейского террора коммунистическая революция не может победить.
На первых этапах перестройки Вадим Медведев, как и Александр Яковлев, верил в возможность уточнения и коррекции идеологической легитимности СССР. Осознание того, что политика гласности, политика правды о преступлениях советской власти ведет к убийству советской системы, пришло, когда уже было поздно.
Фатальное непонимание
Здесь я хочу сказать самое главное. Не было бы перестройки, не было бы демократических перемен, произошедших с 1986 по 1991 год, если бы не торжество советской образованщины: лидеры страны просто не понимали особенности коммунистической системы. Во-первых, что марксистское учение о коммунизме было утопией. Во-вторых, что марксистскую утопию можно было воплотить в жизнь только путем беспрецедентного (в том числе сталинских репрессий) насилия. В-третьих, что реформирование советской системы как воплощенной в жизнь утопии неизбежно ведет к ее гибели.
Есть несколько свидетельств непонимания этого в упомянутых воспоминаниях Вадима Медведева. Он экономист, озабочен проблемами спасения отстающей советской экономики, несколько раз говорит, что вся трагедия в мобилизационных методах организации экономики, которые у нас остались от сталинской индустриализации. Вадим Андреевич, конечно, никогда не изучал историю социалистической мысли и не знал, что как раз идея коммунизма, идея общества, противостоящего капитализму, в своей основе имела проект превращения мобилизационной экономики в норму.
Владимир Ленин несколько раз во времена военного коммунизма говорил, что для нас социалистическая экономика – это милитаристская экономика Германии в период Первой мировой войны, превращенная в норму существования экономики.
Вся советская экономика начиная с 1934 года, когда Сталин вернул крестьянам 2–3% земли, чтобы они создали личные подсобные хозяйства, была экономикой мирного сосуществования коммунистической утопии с законами рыночной капиталистической экономики. Все реформы в странах Восточной Европы – это уход от мобилизационной экономики к экономике рыночной. Но каких-то средних методов между методами воинской экономики труда и капиталистической не было.
Но если можно было совмещать милитаристскую советскую экономику с рыночной, с личными подсобными хозяйствами рабочих и крестьян, а в странах Восточной Европы – с сохранившимся мелким ремесленным производством, то нельзя было соединить плановое хозяйство с конкуренцией. Поэтому все попытки экономических реформ, в том числе реформ Косыгина, по совмещению плановой экономики с конкуренцией оказались тщетными.
Идея планирования исключала по самой своей природе какую-либо конкуренцию, какое-либо соревнование, которое неизбежно ведет к выходу за установленные пределы. Горбачев и идеологи перестройки этого искренне не понимали, отсюда и возникла перестройка, которая, вместо того чтобы спасать страну, спасать экономику путем расширения рыночных механизмов, стала реформировать идеологию, проводить политику гласности в сторону совмещения несовместимого – красной и белой правды об Октябре, об истории СССР.
Об этом мне говорил помощник Дэн Сяопина генерал Ли. Дэн Сяопин пригласил меня в 1991 году на полгода в Пекин, чтобы я отвечал на его вопросы. Так вот, генерал Ли сказал мне: именно судьба перестройки укрепила во мнении Дэн Сяопина, что никакая реформа советской экономической системы невозможна, а нужно и можно сохранить власть, только соединив советскую административную командную систему с рыночной капиталистической экономикой, то есть вернуться туда, где Ленин и Троцкий были в начале НЭПа.
И поразительно, что Горбачев это чувствовал, но здесь ему помогал Ленин со своей идеей кооперации: спасти советскую экономику можно путем внедрения рыночных механизмов, более широко используя кооперацию. Но он понимал это, в силу особенностей его мышления, слишком пространственно. Отсюда его безумная идея ввести кооперативную организацию внутри социалистических предприятий.
Горбачев был категорическим противником перехода к капиталистической экономике, по крайней мере до 1990 года. В этом было его отличие от лидеров социалистических стран, в частности от венгерского лидера Яноша Кадара. Кадар не мог в 1960–1970-е в условиях сохранения брежневского СССР решиться на реабилитацию частного капиталистического производства. Но он все-таки нашел выход: ввел семейный подряд и разрушил колхозную советскую систему сельского хозяйства. Это частное производство как раз спасало социалистическую Венгрию от тотального советского дефицита.
Подводя итог, можно сказать, что лидеры перестройки были жертвами тех перемен в культуре мышления, которые произошли в СССР после социалистической революции, когда у нас все строилось в соответствии с принципами научного социализма Маркса и Энгельса. И тут никаких открытий нет. Возьмите сборник статей русских мыслителей «Из глубины», изданный еще в 1918 году. Там все было сказано.
К сожалению, в силу лености ума и личностных амбиций и эгоизма русских марксистов в их сознание не пришло то, что было уже известно экономической науке Запада еще в конце ХIХ века: марксизм – не теория, не наука, а идеология. И в результате не только недомыслия, но и в результате личностных эгоистических амбиций руководителей большевизма, в том числе и Троцкого, в результате их желания изменить ход человеческой истории, совершить невозможное была в России насильственно навязана утопическая советская система.
Трагедия состоит в том, что до сих пор (уже более 30 лет после распада СССР) в общественное сознание нашей интеллигенции не пришло понимание, что мы отдали весь ХХ век утопии, что, если мы хотим спасти Россию, мы должны довести до конца стихийную декоммунизацию, начатую Горбачевым, и освободить себя от всех иллюзий, от веры в невозможное, которая стояла за коммунистическим экспериментом в России.
