Ольга Камарго
Роман Сенчин осмысливает и переосмысливает. Фото РИА Новости
Когда говорят, мол, все тексты Романа Сенчина мрачны, даже как-то слух режет. Да, писателем-юмористом его, конечно, не назовешь. Есть у него такие невеселые произведения, как, скажем, роман 2009 года «Елтышевы». Однако те, кто внимательно следит за творчеством этого прозаика, не могли не заметить, что несколько лет назад многое изменилось. Из жизни героев Сенчина ушла та безысходность, что безраздельно торжествовала ранее, ушла неизбывная обреченность. Хотя большим оптимистом он, впрочем, не стал. Вот и новый его роман называется «Поминки», тема заявлена в названии – уже невеселая. Но книга совсем не о традиционных накрытых столах, не о скорбных речах родных и близких, не о тризне по усопшим. В основе романа – воспоминания героя о родительском доме, переосмысление собственной жизни. Это рассказ о жизни самого Сенчина, и он сам – главный герой произведения.
Многое из того, что читатель находит в «Поминках», уже было в других произведениях автора, что он отмечает и сам прямо в тексте: «Воспоминания, как я заметил, имеют свойство обновляться. Одно и то же вспоминается по-разному. Вернее, с разной окраской, под каким-то новым углом». При этом у автора (равно героя) возникает понимание, возможно, отчасти интуитивное, того, что теперь пришло время переосмыслить то, над чем он уже рефлексировал раньше. О чем писал в своеобразной трилогии – «Девяностые» (2024), «Нулевые» (2021) и «Десятые» (2023) (см. «НГ-EL» от 18.09.24). На какие-то события из прошлого он уже смотрит иначе – в основном на те, которые получили продолжение, «показали» свое развитие. И теперь – в настоящем – ситуация уже другая. «Хорошо бы, конечно, совмещать плотность мыслей, лаконичность, художественность, ну и умеренное количество воды с воздухом. У Пушкина это получалось. С другой стороны, он на по-настоящему большое-то в прозе не замахивался. А «Анну Каренину» или «Преступление и наказание» в сто страниц не уместишь, хотя сюжеты можно пересказать в нескольких словах. И мое это повествование можно сжать до одной фразы: у пятидесятилетнего лирического героя умерли мать и отец, он приезжает в родительский дом и вспоминает. Ну и ясно, о чем вспоминает, если родителей больше нет, – но мне важно сказать, как вспоминает, чем занимаясь попутно, что видя».
Лирический герой романа самокритичен. В книге встречаются сугубо писательские размышления – о своем пути в литературе, об учебе в Литинституте, о семинарах и мастер-классах. Но писатель прежде всего – отдельный человек, сын своих родителей и своей страны. Он заново проходит путь от 1990-х годов до сегодняшнего дня. И это особенно интересно, ведь не у него одного изменился взгляд на происходившее тогда – у многих, кто оказался вынужден раз за разом разгребать последствия тех событий в своей жизни. «Потом началась перестройка со статьями в газетах, передачами по телевизору о том, как было плохо в прошлые семьдесят лет».
Но дело не только в рефлексии. Уже повзрослели целые поколения людей, знающие о том времени в основном понаслышке, но имеющие свои суждения на этот счет. Что ж тут удивительного? Сетевая шутка гласит: чем моложе блогер, тем сильнее он пострадал от Сталина. Тем, кто пережил это время, приходится частенько объяснять, аргументировать свою точку зрения. И желательно так, чтобы не сделать 1990-е ни беспросветно лихими, ни столь же святыми. Потому что бывало много всякого – и хорошего, и плохого. Это выражается в спорах со второй женой, которая существенно моложе героя: «Я сказал «спорим». Нет, споров особых нет, я просто говорю: «Девяностые – это ужасно, это чудовищный эксперимент, погубивший миллионы. Погубивший если не в физическом смысле, то в моральном, нравственном. (Не люблю и не понимаю это понятие «нравственность», но в такие моменты именно оно приходит на язык.)»
|
|
Роман Сенчин. Поминки: Роман.– М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2026. – 384 с. |
Так и жили – без производства, со старой часто негодной ни на что инфраструктурой. Сделаны-то они были предыдущими поколениями и для других политико-экономических реалий. Вот только жить на новый лад не получалось. Ломать – не строить. Обновить жизнь оказалось не под силу, нет соответствующих знаний и умений. Что смогли, то и сделали – сломали готовое и получили. «Да, прежнее изгнило до основания, но новое оказалось уродливее и страшнее этого изгнившего…»
Вчерашние советские люди выпали из настоящего и потерялись для будущего. Как известно, нет ничего более постоянного, чем временное. А ведь многих учили: если строить – так на века, если работать – так на совесть, думая о результате и стремясь к нему. Да, в СССР старательных исполнителей было больше, чем лидеров; именно о таких исполнителях пишет Сенчин. И о том, что многие из них – думающие, честные – оказались не востребованы. Не у всех были резервы, чтобы пересидеть смутные времена. А у кого и были – те их потеряли во время всевозможных денежных реформ. Многие помнят реакцию старших поколений – для них не просто страна рухнула, обрушилось и обесценилось разом все самое важное, мир сошел с ума. Произошла попытка заменить образ мыслей людей, словно программу в компьютере, – выпустить обновление, а кто не освоил, того за борт. «В унынии человек уже не борется, отчаяние толкает его на пусть и бесполезные, безрассудные, но действия. Человек в отчаянии закономерно становится отчаянным…»
Автор приходит к выводу: «И ведь самое печальное, эксперимент-то не удался. Вот стало государство затягивать гайки, и народ – именно народ – это приветствует. Многие, очень многие, буквально требуют, чтобы их скорее ставили в нужные ячейки, с готовностью ходят маршем – абстрактным, а то и вполне реальным. Причем люди в основном совсем не старые, пусть родившиеся, но не жившие при КПСС. Нынешние сорокалетние».
При этом родители и бабушки с дедушками дают все те же «проверенные временем» советы: учись хорошо, получай высшее образование, честно работай, желательно на одном месте всю жизнь. Если ты на удаленке, то, считай, и не работаешь – надо куда-то уходить утром и возвращаться вечером. Не надо о себе напоминать, спрашивать о повышении зарплаты или новой должности, как у классика: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!» Они – предки эти, которых вспоминает Сенчин-герой, – они так всю жизнь прожили, да только все изменилось, что не поломали, то безнадежно устарело.
«Я и сам раздражаюсь, когда встречаю вещи без конструкции, слишком водянистые. Раньше меньше раздражался, а теперь сильнее. «Мне не так много осталось, – иногда ворчу самому себе, – чтобы хлебать эту безвкусную воду страницами, бродить в лабиринтах авторского хаоса», – пишет Роман вроде бы о литературе... Но понимаешь, что во всей жизни нет уже этой самой конструкции.
Не только 1990-е пережили герой романа (Герой Романа? Сам Роман?) и его семья. Пришли нулевые, за ними – десятые. Продали квартиру и дачу в Кызыле, много потеряли на этом. Переехали в деревню под Минусинском. «Страшновато это звучит – «четверть века», как бетонная плита, отделившая часть жизни; не очень толстая плита, но все равно – не передвинуть ее, не обогнуть, не перепрыгнуть, даже не заглянуть за нее. Впрочем, и вчерашний день уже не увидеть таким, каким он был, не потрогать то, что трогал вчера вчерашними руками, не вдохнуть сегодня вчерашний воздух, не испытать вчерашние чувства… Сколько слов, а еще древние греки сформулировали предельно коротко и образно: «В одну реку нельзя войти дважды».
Герой (автор?) вспоминает, как их семья жила в Кызыле, как он не прижился в деревне, как уехал в Ленинград, как отслужил в армии, а вернулся в чужую страну. «Так вот, приехал домой в декабре девяносто первого, когда брезгливо хоронили то, в чем я прожил двадцать лет, а родители почти пятьдесят». Он пишет, как внезапно и непонятно умерла сестра Катя, а теперь и вся семья вымерла – он остался один. О Москве пишет, о первом браке и о дочерях – с легкой горечью, но и благодарностью. Пишет о второй жене и ребенке, который скоро должен родиться, – с суеверным страхом, чувствуется, что боится сглазить. Страшно поверить в лучшее будущее, но оно тем не менее складывается… и лучше, чем то, на которое он вроде бы рассчитывал.
«Надо довспоминать. Написать. Записать. Вырубить на бумаге, как вырубали на камне те безвестные, что жили три, пять тысяч лет назад… Да, написать, вырубая на бумаге и отсекая в душе. И поскакать дальше в свои пятьдесят. Начать новый этап в пятьдесят».
Действие романа «Поминки» в настоящем занимает всего несколько дней. Но вся жизнь проносится перед глазами героя – во всяком случае, осмысленная ее часть. Вот она сделала новый виток – и продолжается. И жизнь, и перестройка…
