0
3025
Газета Печатная версия

09.02.2017 00:01:00

Черт за уши щекочет

Фрагмент романа Александры Николаенко «Убить Бобрыкина»

Александра Николаенко

Об авторе: Александра Вадимовна Николаенко – прозаик, художник.

Тэги: проза, убийство, фарисеи, маркс, энгельс, сталин, айвенго, ленин, союзпечать, пушкин, маяк, дед мороз, алкоголь, детство, школа, настойки

"НГ-EL" предлагает читателям отрывок из романа "Убить Бобрыкина. История одного убийства", который на днях выходит в издательстве "Русский Гулливер"

рисунок
Что смотришь,
как удавленник на свадьбу?
Рисунок Александры Николаенко

Приближе к нему

Приснилось страшное. Пустую колыбель качала мать, и колыбель скрипела, будто  по стеклу удавленники пальцами водили.

«Темная сегодня, Саша. Зимней Анны день. Теперь до самого Солнцеворота, так и будет тьмить», – сказала мать и лампу тряпочкой прикрыла. Села, облокотясь о стол, вздохнула тяжко, забормотала «мытари мое…»

«…Приближе к Нему мытари и грешники одне, убийцы, изверги, насильники, своекорысти! Сестры Лия и Рахиль – блудницы, как эта тварь твоя, и слушали его, и ели с ним хлеба, и называл их «Соль земли». И только Фарисеи, Саша, ропотали, как ты блажили, и не слушали его, как ты не слышишь мать…  Порог переступи, сказала! Ну? – Нечистый влезет! – и Шишин поскорей переступал порог, обитый изоляционной лентой, с корочкой отодранных газет и тополиной пыли. –  И говорили, и роптали: «Он принимает грешников, и вместе с ними угощает нас, и сам их пищи ест…» – бубнила мать, ссыпая соль в тряпичку из кулька, завязывала в  узелок и прятала в карман пиджачный, «на память, Саша, не забыть урок. Смотри не потеряй!», крестила спину: «Господи  храни» – и в голове вертелось «ближе к нему», и Шишин все уроки потрошил мешок в кармане, на пальце указательном облизывая соль. И хлебную солил горбушку, мякиш, и  соли в Танину ладошку высыпал.

Бродили тени по ступеням, глухо, сонно выл ветер в мусорной трубе, и  молчаливые тома на полках жались, в два ряда,  Карл Энгельс, Фридрих Маркс, «или наоборот?» – подумал он, Иосиф Сталин, «Родная речь» за пятый класс, «Айвенго», «Книга о вкусной и здоровой  пище», СССР 1952,   где все картинки можно  взглядом есть. Салат «Весна», «Форшмак», «Миноги».

– Миноги это что?

– «Готовые миноги нарезать поперек, кусками длиной 4 сантиметра, сложить в салатник…» – хмурясь, прочитала Таня, – я не знаю…

– Вкусные, наверно…

– А то! А это – чур мое!

– А я вот это…

– Ого! Паштетик из печенки!

– О! «Поросенок заливной»! Ням-ням!!!!

– «Хрен с уксусом» у-й-я! Какая гадость!

– А корнишон?..

– А у меня стерлядь!

– Дичь… Я дичь! Ты тоже дичь! Татьяна Николавна дичь несет! Подайте дичь! Ха-ха! Ух ты… ого…

А на блокноте Тани из Союзпечати, с серыми листами был переводной котенок, в нем написала Таня: «Ты гулять пойдешь сегодня»? Он писал: «Пойду».

А в центре актового зала стопкой маты, вдоль стены канаты, а в рекреации на третьем пальма, с кнопками в стволе и надписью на кадке «ШБ-164». А возле вешалок из гипса Ленин, то есть гипсовая голова его, с которой, если нету ведьмы бабы Гали, много гипса, сколько хочешь! ногтями можно сколупать. А можно звездочкой царапать парту «ТАНЯ», и дома тоже: «Таня», «Таня», «Таня»… и получить от матери за это по ушам.

Цветы не вянут, зимы жарки, и можно заблудиться в белом яблочном саду, и золотом лучи сквозь доски голубятни старой щекочут нос, и тени исчезают в полдень, тени веток, трав, и тени лет.

«Ты помнишь, Сашка, мы всему смеялись? Нам только палец покажи, и все! – писала Таня. – Как пес идет, как грач скачет, какой у Анны Капитонны «капитон» на заде, ворона дура кар, да кар! Как тетя Тося с тетей Дусей за субсидией идут. «Субсидия» – смешно…  «Вам только палец  покажи»! – мать говорит твоя, а только из подъезда выйдем – палец покажу тебе, и оба хохотать. Нет, правда, ты попробуй удержись! Серьезно, Сашка! Я серьезно! Животик надорвешь, вот до чего серьезно все смешно, «Черт за уши щекочет!» – скажет мать твоя – а нам смешно и это. Смешно, хоть удавись.

рисунок
Бобрыкину дала конверт, другим дала,
с кем дружит, а на меня конверта не хватило!
Рисунки Александры Николаенко

Разбитые коленки, от зверобоя зыкинские синяки… никак не зарастет травой пятак заговоренный, и с каждым годом тяжелеет что-то. То тут, то там, как будто ты учебники несешь за пятый класс домой, а лету – все, кранты. И из осенних листьев в сентябре венок, из одуванчиков в апреле…  А помнишь, на скамейке он лежит, засохший, смятый, снятый… нитками из детства все насквозь прошито, колются иголки, не дают уснуть… И если елку вынесли уже, то в доме пусто так, что слышно пустоту. Она ничем полна. В совке еловые иголки с пылью, осколки шариков разбитых, шорох мишуры. Стучит по классикам от ваксы черной крышка, шайбу мальчики большие отобрали, в чернилах пальцы, клякса в чистовик, и через горизонт натянутой веревки перепрыгнуть можно, и там уже осалить нас нельзя…

Твоя ТБ».

«Приближе к нему», – мать сказала в голове, и Шишин палец послюнил, и, окунув в солонку, облизнул.

День рожденья

«Уж небо осенью дышало…» – сказала мать, плотней задергивая занавески, обернулась. Шишин хмуро посмотрел на мать. Он не любил, чтоб вслух она стихов читала. Не любил.

–Что смотришь, как удавленник на свадьбу? – спросила мать. – Не помнишь разве? Пушкин!

– Почему «на свадьбу»? – удивился он, но как-то сразу понял, почему. Мысль показалась серой, длинной как резина, он с подозреньем кинул взгляд на календарь, где красным помечала мать  все «православные» недели, сжался:

Скоро…

Тапки под клеенкой незаметно скинув, прислушался с тоской, как гниль бормочет в черной и кривой закрытой дверцами трубе, и вспомнил вдруг, что спал сегодня плохо в мертвый час, и сны плохие, как в гробу все снились. Старуха с девичьим лицом, собака в волчьей бабушкиной шали, младенец в люльке с каменным лицом, Бобрыкин ненавистный, мать и дворник страшный Петр Павел, тот, который за забором школьным учительницу Анну Николавну в листьях сжег, что музыку до пятого вела, а с пятого пропала.

«Убавил, не убил…» – шепнуло в голове. «С Петровки сухо, день велик…» – в ответ  вздохнула мать, и стало страшно Шишину, что день велик и сух с Петровки, и все идешь, идешь, никак не смеркнешь, и сам не знаешь... что. «И почему так говорят, что он убавил? Убавил не убил, а он убил…»

– Иди, скажу секрет! – во сне пообещала Таня. Шишин подошел.

– Дворник Петр Павел Анну Николаевну зарезал, – касаясь уха шепотом лакричным, прощекотала Таня. – Теперь, где закопал, награбит листьев и сожжет, пойдем смотреть?

– Пойдем, – ответил он, –  за что сожжет?

– Из ревности, – сказала Таня, – что с физруком в учительской смеялась…

– А… – И вдоль забора, за кустами прячась, они пошли смотреть, как Петр Павел Анну Николавну в листьях жжет. Во сне запахло шерстью подпаленной, прелью земляной, водой тяжелой. Дымились мусорные кучи, клевало воробье рассыпанные бусины рябин, унылые дорожки беговые, черные от рыжих тополей – двойным тянулись кругом. На воротах висел мешок со сменкой, синий Шишина мешок, качался как манок. Туда-сюда, туда-сюда, как будто ветер в нем качал кого.

«Спи, Саша, спи, Господь тебя храни», – сказала мать, и дворник Петр Павел грабил, грабил листья, и руки земляные вытирал о фартук, и капал дождь с изнанок крыш, по ржавым желобам текла вода, и в ухо прошептала Таня: «Мамочки мои…»

Ссутулившись и шаркая ногами, мать подошла к столу и медленно, цедя, жалея ягод, по кружкам разлила компот вишневый, разбавленный, несладкий, как всегда. Горелой шкваркой тлело от плиты, на разогревшейся конфорке выкипала гуща постного борща. Ведущая «Маяк» протягивая буквы, новости читала. «И днем такие были, – думал Шишин. – И всегда».

Приподнимая кружки, мать стерла липкие овалы со стола, и было в кухне тускло, темно, будто света никогда не зажигали в ней. На табуретку встала, придерживая угол у стены, кряхтя, вскарабкалась на стол носками шерстяными, скрипя столешней, лампадным маслом залила фитиль, поправив ласково на полочке образник. Перекрестясь на угол, пошатнулась было, но не упала все же, не сломала шею. Скарабкалась обратно, стала пол мести, и, отогнув клеенку, зло сказала:

– Опять без тапок, паразит… хоть кол теши.

Он вздрогнул, подобрал колени, ногами под клеенкой шаря, вспомнил, что мать велела тапок не снимать, и под клеенкой, где никто не видит – тоже, а если снял, то вверх подошвами поставь, вот так! Не как бес на душу поставил, а буквой Т, а так как ты, по всем углам кидаешь – к потере роковой и скорой смерти выйдет…

– Умру! Дождешься у меня, – пообещала мать и веником ударила внизу, за пятки.

Шишин поперхнулся, не допив компота, встал и вышел. В комнате своей, поставив тапки буквой нужной у полога, сел ждать, когда она войдет проверить, как дела. Она вошла уже умытая, с свечой в руке зажженной, и, увидав, что правильно на этот раз составил тапки, не привязалась, а, перекрестив углы, по комнате прошла, читая отходную, вышла. Шишин наклонился, быстро тапки развернул и, развернув, довольный накрылся одеялом и уснул…

– Саня! Саня! Иди скорей, я нарядилась! – во сне услышал он и, глаз не открывая, встал с кровати и пошел…

Из проволоки медной плела Танюша бантики, браслеты, вплетая в меди разноцветный бисер, невестой наряжалась и звала…

Нарядится невестой и зовет с балкона: «Саня! Саня! Иди скорей, я нарядилась!» Шишин встанет и идет.

– Зажмурься! – говорит Танюша, – я завяжу глаза, а ты иди, не разжмурясь, пока я не скажу.

И он зажмурится и ждет, сопя, пока она глаза ему завяжет. И бегают мурашки по затылку, щекотно дышат в шею, в щеку, в ухо облачка смешков, янтарный мятный леденец звенит. И земляничным мылом пахнут быстрые Танюши пальцы. Щекотно носу от повязки и чудно, и тоненькой полоской свет за тапочки сочится.

– Иди! – Он снова топает за ней с закрытыми глазами и сопит.

– Стой! – и остановится, и ждет, что нужно дальше.

– Теперь вертись! – Она ему, и он переступает, опасливо, чтоб не наткнуться, не стукнуться, не уронить и не упасть.

– Быстрей! – велит Она – быстрее ковыляет Шишин, но не так, чтобы совсем уж развинтиться.

– Еще быстрее! – она опять ему, и слышно, как нетерпеливо мятный леденец во рту звенит. А Шишин вдруг замрет, опустит руки и стоит, хитрит, когда Танюша сама его раскружит…

И раскружит неповоротливого Шишина Танюша, размотает, и снова будет Шишину щекотно от мурашек: все щекотно, все смешно вокруг, как в карусели – все смешно и быстро, качается туда, назад; как на качелях – небо-лужа, лужа-небо… птица-мячик.

Все закружится, все вспыхнет, сдернет с глаз она повязку, скажет: «Разожмурь!»

И Шишин, разожмурившись, моргает, но, кроме света, ничего не видно. Ничего.

А только свет.

И карамелью мятной свет пахнет в комнате ее, и монпансье в жестянке, что нитками к карманам прилипают, только положи – и не отлепишь, ирисками, лакрицей, леденцами… И сохнут ландыши на подоконнике в стакане, и за окном не небо кажется, а небеса.

Из света в белом платье подвенечном стоит она, и в волосах венок цветов бумажных, таких как на Христово Воскресенье мать в кулич втыкает, на запястьях медные браслеты, в проволоках бисер разноцветный. Все кружится! Все мелькает! Скачут по салатовым обоям солнечные зайцы, золотые пчелки в лучейках жужжат, и широко распахнуто балконное окно…

– Красивая я, Саня?

– Красивая… – Глаза опустит, на пол смотрит, морщит нос…

– Саня! Саня! Иди скорей, я нарядилась! – во сне услышал Шишин и, глаз не открывая, встал с кровати и пошел…

Был у Танюши день рожденья, в третий день апреля.

В белом фартуке нарядная Танюша конфеты в честь рожденья в классе раздавала, горстями высыпая всем на парты. Мишки, белочки, ириски, театралки… как бывают в сундучках жестяных, на утренниках новогодних, когда чего ни загадаешь только Дед Морозу, а он одни конфеты только в сундучках дает…

В окно сочилось солнце. В конвертах приглашения на праздник раздавала Таня, не всем, а тот, кому конверт протянет – тот и рад. Кому же не протянет приглашенья, с тем она не дружит, а с кем не дружит Таня, тот без приглашения дураком сиди.

Стоял в Танюшином буфете бледно розовый сифон, который из воды, как в автоматах, делал минералку. Из бутылки в минералку Танюша желтого сиропа добавляла, как мед густого. Шишин пробовал. Он знал, что вкусно. «Наверно, газировка будет», – думал он, ему хотелось тоже получить конверт на праздник.

Приглашение.

Саше Шишину от Тани.

Улица Свободы, 23.

– Господи, спасибо, унесло заразу! – крестилась мать, за тетей Люсей закрывая дверь. – Не загостится добрый человек в чужом дому. Не загостится, совесть знает. Без приглашенья черти только в гости ходят, бездельники и невоспитанные люди. Дармоеды. Нет дел других у них, у паразитов, чужое время на свое переводить, по людям шныть. Объедь людей. Придет, рассядется, трещит, трещит… как свищ. И дай господь до ужина ее спровадить. Нет! так и будет, будет! квашней сидеть, с обедни до вечерни, покуда отходную дьяк в колокола не зазвонит. Все съест, что перед ней поставишь, съест и ждет, чума такая, когда еще рябиновки нальют. Алкоголичка! – объясняла мать. – И ты мне чтобы по гостям не шастал, чтоб не шастал! Понял? Знаю я тебя. Не звали – не ходи. И позовут – подумай. Может, так позвали. Не чтоб пришел, а так, что неудобно было не позвать. Подумай трижды, чем в дверь другим звонить. А после третьего в четвертый раз подумай. Не для того перед тобой закрыли люди дверь, чтоб ты в нее звонил и шастал туда-сюда, чужие чаи пить.

И Шишин по гостям без приглашенья не ходил, а только если Таня позовет с балкона, и то стоял под дверью, чтобы не звонить. Танюша подождет и дверь сама откроет. Скажет: «Привет! Чего стоишь, балда? Входи!»

Но очень Шишину хотелось все-таки пойти на день рожденья к Тане. Из-за газировки этой оранжевой с сиропом. И за конвертами, которые кончались быстро, с беспокойством, пристально следил. Конверт последний положила Таня Бобрыкину на парту, Шишин отвернулся, стал в окно следить за тем, как поживают воробьи.

А воробьи там поживали хорошо, отлично поживали, им было хоть бы хны на ветках, что приглашения ему не дали. И маленькая девочка с хвостами – внизу мелками рисовала зайца на черном тающем асфальте. Асфальт не тает, думал Шишин, это тает снег…

– Саня, ты придешь? – спросила Таня, садясь за парту рядом, высыпая мишек и ирисок Шишину под нос, он засопел, не обернулся.

«Бобрыкину дала конверт, другим дала, с кем дружит, а на меня конверта не хватило, – думал он. – Я без конверта не пойду. Другого дурака пусть ищет без конверта, просто так ходить». Он так любил, чтобы уж если пригласили, то с конвертом, а на словах не дело приглашать людей. Придет – где будет там написано, что приглашали? И могут даже не пустить без приглашенья. «Где ваше приглашенье?» – спросят, как в кино, и без билета. Что сказать…

«И даже из-за газировки, если даже газировка будет, не пойду…»  – подумал он, но все же обернулся, посмотрел на Таню.

– На! – сказала Таня, протягивая Шишину конверт.  


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


На пути Вороненкова к Пономареву встал киллер

На пути Вороненкова к Пономареву встал киллер

Татьяна Ивженко

Андрей Федоров

Порошенко недолго искал заказчика и уже обвинил Россию

0
3454
Коммунисты и Жириновский сошлись в битве  за Сталинград

Коммунисты и Жириновский сошлись в битве за Сталинград

Андрей Серенко

Волгоградский обком КПРФ пытается не допустить перехвата своей повестки лидером ЛДПР

0
1848
Палач для VIP-персоны

Палач для VIP-персоны

Игорь Атаманенко

История цивилизации насчитывает значительное число политических деятелей, которые пали от рук убийц

0
1897
Перископ и корова

Перископ и корова

Алиса Ганиева

В Лондоне отгремела 46-я Международная книжная ярмарка

0
1516

Другие новости

24smi.org
Рамблер/новости