0
1560
Газета Вера и люди Печатная версия

16.05.2018 00:01:00

Такие же дети, только из другого мира

Во что верят и на что надеются оседающие в России беженцы

Тэги: беженцы, мигранты, адаптация, дети, религия, национализм, расизм, экстремизм, педагогика, образование

Полная on-line версия. Обновлено 16.05.18 в 11:42

беженцы, мигранты, адаптация, дети, религия, национализм, расизм, экстремизм, педагогика, образование Воспитанники центра называют Бога разными именами, но базовые человеческие ценности у них одинаковые. Фото Елены Ростуновой

Официально статус беженца в России сейчас имеют 592 человека. Еще 128 тыс. человек получили в нашей стране временное убежище. Но с реальным количеством переселенцев, стекающихся в Россию из Африки, Средней Азии и с Ближнего Востока, все эти цифры соотносятся слабо. О том, стала ли Россия для их детей матерью или мачехой, корреспонденту «НГР» Павлу СКРЫЛЬНИКОВУ рассказывает директор Интеграционного центра для детей беженцев и мигрантов «Такие же дети» Анна ТЕР-СААКОВА.

– Анна Сергеевна, кто они – воспитанники вашего центра?

– Сразу нужно сделать уточнение: юридический статус беженца в России получить удается крайне редко. Определенное количество людей получают временное убежище — этот статус подразумевает минимальный набор прав, но дает возможность работать. Но даже с теми шестью сотнями людей, которые смогли получить статус беженца, играет злую шутку правовая неграмотность работодателей, которые считают, что беженцы и люди, получившие временное убежище, в России работать не могут.

Наш центр долгое время был проектом комитета «Гражданское Содействие», председателем которого является Светлана Ганнушкина. В центре есть дети из Афганистана, Сирии, Конго, Нигерии, Кот-д’Ивуара, Киргизии, Узбекистана, Таджикистана, Армении. Иногда появляются ребята из Зимбабве и других стран. У них совершенно разные ситуации и социальные статусы. Есть семьи, которые бежали от сирийской и афганской войн. Наименее защищенная из категорий семей – конголезцы. В столице Демократической республики Конго, Киншасе, творятся подчас невообразимые вещи. И, конечно, семьи трудовых мигрантов из Средней Азии. Когда-то, в конце девяностых, в центре было множество чеченских детей – теперь это буквально один ребенок в год.

– Я слышал историю одного из ваших мальчиков, мать которого бежала от преследований за веру. Можно ли назвать такую ситуацию типичной?

– Конечно, мы не ведем статистики причин, по которым семьи переезжают в Россию. Они в основном политические и экономические. Религиозный фактор не на первом месте – это скорее исключение, но политические преследования зачастую с ним тесно связаны. Например, у нас была семья пастора из одной африканской страны, которого очередная пришедшая к власти партия попыталась склонить к тому, чтобы он проповедовал в ключе ее идей. Священник отказался, сказав, что занимается только религиозными делами. Ему напомнили, что у него двое детей. Семье пришлось бежать. Чаще всего семьи, которые попадают к нам, спасаются от войны, нищеты или безработицы. Это тонкий вопрос: мы намеренно не говорим с детьми и родителями о мотивах, если они сами не заговорят об этом, затрагивая эту тему только на собеседовании перед занятиями. Вещи, связанные с религиозной тематикой, выясняются позже, когда семья привыкает к нам и ребенок может начать говорить об этом. Она всплывает в бытовом контексте, в том, что связывает детей и родителей с религией ежедневно. Самый простой пример – питание. Когда мы отмечали начало учебного года, нам подарили большое количество слоек, не подумав, что они могут быть со свининой. И мы рисовали для детей картинки со свинкой и большим восклицательным знаком и клали их рядом с теми пирогами, которые могли быть с ветчиной. А однажды одну из наших координаторов пригласила на восьмое марта афганская община. Она описала праздник как самое нудное мероприятие на свете: на нем три часа подряд говорили мужчины, и больше ничего не происходило. На тему религиозных праздников случались примечательные споры! У нас есть сирийцы, афганцы – когда они собираются вместе за одним столом, вдруг выясняется, что один придерживается зороастрийских традиций, другой – мусульманских, третий – каких-то еще… В этот момент начинаются самые интересные диалоги: «А почему у тебя так, а у меня так? А что это значит?» И с этими вопросами дети обращаются к нам. Для волонтеров – а среди них есть и востоковеды, и специалисты по миграции – это тоже особый момент: сейчас мы будем объяснять сирийцам, почему у них с афганцами разный календарь.

– Не приводят ли такие дискуссии к конфликтам?

– Они спокойно разрешаются диалогом и связаны скорее с географическими и национальными вопросами. Например, мальчику-курду девочка из Сирии говорит: «Извини, но никакого Курдистана нет». Это может вызвать довольно… интенсивный диалог. Религиозные же различия на данный момент вызывают у детей скорее интерес. Детям лет до двенадцати куда интереснее узнавать о том, чем окружающие отличаются от них. Подросткам тяжелее – в первую очередь потому, что это сложный возраст. Но у них интереса тоже больше, чем агрессии. Сложности возникают с религиозно обусловленными гендерными вопросами. Например, когда афганские девочки просят найти им волонтера-математика, но отказываются заниматься с мужчиной (которого искали месяц). Да еще и мамы гневно спрашивают: «Вы что, хотите опозорить мою семью?!» Сейчас про наших детей делают ролики, и отцы часто запрещают дочерям сниматься в них. Наконец, вопросы возникают по поводу самого наличия девочек на занятиях – некоторые семьи считают, что учиться должны только мальчики. Девочкам это не нужно, а нужно выйти замуж в 15 лет. Но это не частый случай, в основном это зависит от конкретных семей.

– Интеграция в новом обществе может происходить и через религиозные общины. Вопросы вероисповедания – это помеха или подспорье в ней?

– С одной стороны, люди группируются в своей общине для того, чтобы сохранить собственные верования и традиции. С другой – это ведь не значит, что они закрываются от мира. Они находят себе некие внутренние ценности, которые позволяют им идти на контакт с миром, без страха выходить в него, учить другой язык, адаптироваться к культуре. Все наши семьи проводят какое-то время в мечетях и храмах. Хотя мы, конечно, бываем не очень рады, если вдруг из-за свадьбы пастора или священника, на которую он попросил всех прийти, у нас срываются занятия.

– От чего зависит интегрированность общины?

– Это целый комплекс вопросов, которые зачастую совершенно не зависят от самой общины. У афганцев, например, она начала складываться ее во времена советского присутствия в стране. Сейчас здесь есть давно обосновавшиеся люди, которые могут принимать новых переселенцев, и люди понимают, куда они едут. Африканским общинам в этом смысле сложнее: они не понимают, куда приезжают и к чему им готовиться. Иногда даже при выявленном факте преследования они получают отказ в статусе. Нет общины и истории – а у афганцев есть даже своя инфраструктура в городе. Это совершенно по-другому показывает им Москву и делает ее к ним более расположенной.

– Как разницу между обществом на родине и в России переживают те, кто пережил гонения?

– У некоторых людей эта разница невелика, у некоторых – катастрофическая. Из Афганистана, например, приезжают люди с двумя или тремя высшими образованиями, которые на родине владели бизнесом. Приезжая сюда, они понимают: да, сейчас у них нет ничего, но с поддержкой общины они могут восстановить свой статус. Из Африки семьи с детьми приезжают, не имея ничего, и только попав сюда, понимают, что Россия – страна не с самой дружественной атмосферой. Люди могут годами приходить в себя, переживая психологическую травму от миграции.

– Это касается и детей?

– Скорее, родителей. Во всех странах дети адаптируются куда быстрее взрослых. Если, конечно, они ходят в школу, а не сидят дома. Исследования подтверждают: в языковом плане дети адаптируются первыми и тянут за собой всю семью. Родители зачастую бывают фрустрированы тем, что они не могут вернуться к свои привычным занятиям – и для кого-то важным становится именно отсутствие мест отправления культа. С мечетями в Москве все в порядке, их хватает, но у некоторых нет возможности их посещать.

– То есть, заговорить по-русски - значит интегрироваться?

– Это очень интересный момент. В России, по мнению русскоязычных представителей системы образования и связанных с миграционными процессами чиновников, сложилось именно такое мнение: что интеграция – это знание языка.

– Разве это не так?

– Для начала нужно понять, что такое интеграция – этот вопрос все трактуют по-разному.

– Что, на ваш взгляд, является главным препятствием для этого процесса?

– Всё, связанное с фразой «Понаехали тут». Определенное количество бытового расизма обнаруживается даже в самых нейтральных институтах. Нельзя сказать, что все школы ксенофобские и единственное, что в них происходит, это травля инофонов, но нельзя и сбрасывать эту проблему со счетов. Наши дети с ней сталкиваются регулярно. К сожалению, мы не всегда об этом узнаем: дети считают это нормой и не говорят об этом ни нам, ни родителям. Был случай, когда дружественный театр пригласил нас на спектакль, и в фойе охранник отпустил в адрес одного из детей... известный комментарий. Когда мы переспросили мальчика, что произошло, он ответил, что ничего необычного. Для него это было абсолютной обыденностью. Поэтому мы многого не знаем — мы не расспрашиваем детей, а создаем такую атмосферу, в которой они понимают: они могут рассказать о том, что происходит.

– Преподавание основ духовно-нравственной культуры народов России становится все более распространенным. Как на это реагируют семьи беженцев и их дети?

– Человек, который пытается адаптироваться на новом месте, не будет сразу же протестовать против каких-либо аспектов своего нового быта – он не уверен в собственной позиции. Схожим образом дело обстоит с детьми трудовых мигрантов, которых неохотно принимают в школы: их родители не хотят подавать в суд, даже заручившись помощью правозащитников. На данный момент, во всяком случае, забавных, нейтральных или страшных историй об уроках духовно-нравственной культуры мы не слышали. Может быть, они просто не обращают на это внимания, а может, и вправду считают занятия интересными.

– Часто говорят о том, что беженцы являются благоприятной средой для распространения экстремистских идеологий. Насколько это соответствует действительности?

– Это не соответствует действительности. Люди, которые бегут от войны, не будут разжигать ее там, где хотят пожить в безопасности. Чтобы их дети могли выжить, учиться в школе, они стремятся легализоваться, найти работу – это все, что их заботит. Хотя бы для того, чтобы ребенок писал в нормальной тетрадке, а не на разрезанном бумажном мешке из-под муки, как в одной из наших афганских семей. Дети такие же, как остальные дети, а родители – такие же родители. Они называют Бога разными именами, но все базовые человеческие ценности у них одни. У нас есть пример, который мы всегда приводим. Много лет назад мы организовали для детей поездку в Санкт-Петербург. В группе тогда был чеченский мальчик, который был очень агрессивным, со всеми дрался, – у него была совершенно очевидная психологическая травма. И в Эрмитаже он встал посередине одного из залов, совершенно потерянный, а потом разревелся и упал на пол. Волонтеры подбежали к нему, спросили, что с ним, – он ответил, что никогда не думал, что бывает что-то такое красивое. И подобных ситуаций, просто с менее агрессивными детьми, у нас много. Принимающее сообщество не может не участвовать в интеграции, интегрирующийся не может пройти этот процесс один – ему нужно идти навстречу. Это же дети! Дети хотят ходить в кино, обсуждать кто девочек, а кто мальчиков, болтать, кто лучше вымыл доску… И то, что мы делаем, в теории способствует тому, что принимающее сообщество начинает видеть этих детей, и они сами перестают бояться. 


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.

Читайте также


Над чем Соединенное  Королевство думало пять лет

Над чем Соединенное Королевство думало пять лет

Гульнара Краснова

Каковы причины отказа Великобритании подписывать с Россией Соглашение о признании документов об образовании

0
994
Минпросвет пока находится в сумеречной зоне

Минпросвет пока находится в сумеречной зоне

Татьяна Апостолова

Власть зачастую решает свои задачи, далекие от задач собственно образовательных

0
753
Литва поможет вернуть политэмигранта под арест

Литва поможет вернуть политэмигранта под арест

Дарья Гармоненко

Националисту Юрию Горскому грозят депортация в Россию и продолжение дела об экстремизме

0
1039
Асад намерен национализировать собственность беженцев

Асад намерен национализировать собственность беженцев

Владимир Мухин

Президент Сирии нашел жесткий способ вернуть соотечественников на родину

0
3101

Другие новости

Загрузка...
24smi.org