…И монотонность скучных книг

Кто из нас, читая, не скучал?  Фрэнсис Луис Мора. Пассажиры метро в Нью-Йорке. 1914. Нью-Йоркская публичная библиотека

«Пред ликом скуки даже боги слагают знамена»

Фридрих Ницше

«Голод упорядочивания не менее важен для выживания, чем сенсорный. Ощущения сенсорного голода и голода признания связаны с необходимостью избежать сенсорной и эмоциональной депривации, которые, в свою очередь, ведут к биологическому вырождению. Голод по упорядочиванию связан с необходимостью избежать скуки, и Кьеркегор указывал на те бедствия, к которым ведет неупорядоченное время. Если скука затянется, она начнет действовать точно так же, как эмоциональный голод, и будет иметь те же последствия».

Американский психолог и психиатр Эрик Берн как само собой разумеющееся связывает в синонимический ряд сенсорный голод, эмоциональную депривацию и скуку. Кстати, может быть, именно в силу этого обстоятельства коллекционерам никогда не бывает скучно; их Modus Vivendi – это максимальное приближение к состоянию с минимальной экзистенциальной энтропией (вот еще одно определение состояния скуки) – упорядоченность, иерархия. Впрочем, я забегаю вперед…

Как бы там ни было, психология обретается где-то в серой (мертвой) зоне между философией, биологией и ведовством. И ей явно не хватает слов для самовыражения. Ничего собственного, все базовые определения – из другого «языка»: зависть – черная/белая, мечта – голубая, грусть – легкая, печаль – светлая, тоска – зеленая (бывает еще и высокая)... Всё – понятия из оптики, химии, механики. И только скука – смертная. Она же – скукотища… Чистая экзистенция!

Тем не менее человек создал объект для выражения и фиксации этой экзистенции – книги. Механизм погружения в эту экзистенцию – чтение книг. Книги бывают скучными. Но чтение даже скучных книг, даже книг, нарочито написанных скучно, – занятие интригующее. В этом – парадокс мастерства писателя.

Для того чтобы определить для себя – скучная книга в твоих руках или нет, надо все-таки ее прочитать, внимательно пролистать хотя бы. Я сам, пишущий эти строки, уже лишен, увы, возможности ощутить это состояние – блаженной книжной скуки. Поставивший себе при чтении книг цель – найти среди них скучные (или нескучные, но посвященные скуке), я уже не могу скучать; могу только вынести итоговое суждение: эта книга скучная/нескучная.

Но моя цель – найти пример скучной книги – уже автоматически принуждает читать с интересом даже скучные книги. Другими словами, я избавлен от скуки самим процессом чтения. И я, как автор данного текста, в растерянности: радоваться или огорчаться этому… Почему надо радоваться – понятно, но почему огорчаться?

«Ничего не поделаешь: скука, оказывается, не столь уж простая вещь. От скуки (вызываемой произведением, текстом) не отмахнешься раздраженным, досадливым жестом. Как и удовольствие от текста, предполагающее скрытый процесс своего собственного производства, скука не может похвастать какой бы то ни было спонтанностью: не существует искренней скуки; если, к примеру, лично на меня лепечущий текст наводит скуку, то, по правде говоря, причина в том, что мне вполне чужда область «позывов». А если бы это было не так (если бы я обладал младенческим аппетитом)? Скука не так уж далека от наслаждения: это наслаждение, увиденное с другого берега – с берега удовольствия», – настаивает французский философ и семиотик Ролан Барт. Другими словами, семиотический инструментарий используется им как психоаналитическая отмычка к наслаждению текстом. Возможно, именно поэтому настроение скуки – одно из самых распространенных и любимых писателями психических состояний. Состояний и самих писателей, и персонажей их произведений. Особенно – у поэтов.

Скука, связанная с чтением книг, – это интересный мотив, который часто встречается в художественной литературе. Он используется для раскрытия внутреннего мира персонажей, их отношения к знаниям, культуре или самим себе. Вот «Дон Кихот» Мигеля де Сервантеса. Дон Кихот, начитавшись рыцарских романов, погружается в мир фантазий и теряет связь с реальностью. Его скука от обычной жизни и стремление к приключениям, вдохновленным книгами, становятся движущей силой сюжета. А вот что относительно самого романа об онирических (то есть полубредовых) похождениях испанского идальго замечал англо-американский поэт Уистен Хью Оден: «Я на самом деле считаю «Дон Кихота» занудным романом. Он слишком длинный».

Таковы парадоксы скучного чтения. Тот же Оден очень точно подметил: «Никогда не знаешь, что сказать, когда пишешь о книге, которая тебе не нравится. Писать длинную рецензию на плохую книгу – гиблое дело». Кажется, для Одена, одного из самых выдающихся в ХХ веке англоязычных поэтов, главным критерием отнесения книги к категории «плохая» было – скучная. Вот еще один пример его критических оценок: «Свифт мне совсем не нравится.  Со стихами все в порядке, но «Путешествия Гулливера» скучны и длинны».

Коллеги-писатели вообще не склонны к церемониям. «Атмосфера в прозе Кафки самая серая и обыденная, она отдает бюрократией и скукой», – пишет Хорхе Луис Борхес в эссе «Дино Буцати. Татарская пустыня». «Назойливое повторение слов и фраз, интонация одержимого навязчивой идеей, стопроцентная банальность каждого слова, дешевое красноречие отличают стиль Достоевского», – систематизирует риторический инструментарий автора «Преступления и наказания» Владимир Набоков.

Заметим, что все перечисленное Набоковым – необходимое условие любой скучной книги, но не всегда достаточное. Много книг, которые сознательно хотят казаться скучными, с титула начиная, но не являются таковыми: «Скучная история», Антон Чехов; «Большая скука», Богомил Райнов; «Похвала скуке», Иосиф Бродский; «Обломов», Иван Гончаров… Кстати, пример романа Гончарова не столь нарочит и требует некоторых обоснований. Главный герой, Илья Ильич Обломов, проводит дни в праздности и скуке. Хотя он читает книги, они не приносят ему удовлетворения, а лишь подчеркивают его апатию и нежелание действовать. Скука – одна из ключевых тем романа: «Скука, скука, скука!.. Где же тут взять жизни, где взять сил? Все спит кругом, все мертво...»

Милый Илья Ильич, конечно, не подозревал, что независимо от своего ровесника, датского философа Сёрена Кьеркегора, сформулировал экзистенциальное определение скуки. Датчанин рассматривал скуку как фундаментальное состояние человека, связанное с отсутствием смысла, но видел в ней возможность для глубокого самоанализа и поиска истинного предназначения. Как заметил французский феноменолог Гастон Башляр, «характер утверждается в часы одиночества, столь благоприятствующие воображаемым подвигам». Обломов как раз знает, почему ему не надо подниматься с дивана: он не нашел ничего, ради чего ему стоило бы подниматься. А вот Дон Кихот не смог избежать патологической аддикции от этих воображаемых подвигов.

Или другой клинический случай, описанный в романе Александра Пушкина «Евгений Онегин»:

Недуг, которого причину

Давно бы отыскать пора,

Подобный английскому сплину,

Короче: русская хандра

Им овладела понемногу;

Он застрелиться, слава богу,

Попробовать не захотел,

Но к жизни вовсе охладел…

Очень похоже на диагноз. Анатоль Франс формулирует анамнез состояния Онегина так: «…не испытывал ли он той умственной и сердечной горечи, неизбежного наказания за умственную смелость, и не испил ли до самого дна из той чаши, которую Маргарита Ангулемская так хорошо называет скукой, неизбежно преследующей всякое благородное существо». А то, что процитированный отрывок относится к творчеству Проспера Мериме – лишь подчеркивает архетипичность состояния экзистенциональной скуки. Вообще на роман Пушкина можно посмотреть как на путеводитель по скуке. «Евгения Онегина» уже канонически окрестили – «Энциклопедия русской жизни». Но не менее правомерно назвать его «Энциклопедией русской скуки». В нем скучают на любой вкус, скучают везде, скучают все или – почти все: Евгений – «его тоскующая лень…»; сам рассказчик: «Иль взор унылый не найдет / Знакомых лиц на сцене скучной…», «Читаю мало, долго сплю…»; Онегин и Ленский на пару: «Они друг другу были скучны…»; Татьяна Ларина: «Ей скучен был и звонкий смех…», «– Что, Таня, что с тобой? – Мне скучно…»; соседи Лариных, которые в присутствии Ленского заводят беседу «…словно стороной / О скуке жизни холостой»; и даже лошади: «Еще, прозябнув, бьются кони, / Наскуча упряжью своей…». А ведь это только первые три главы пушкинского шедевра, и то – далеко не все pro скуку в них.

И тут можно столкнуться еще с одним парадоксом скучного чтения. Абсолютно не скучные, захватывающие даже, описания скуки (такое возможно) vs скучные произведения сами по себе. Или, как говорил Писатель, персонаж в исполнении Анатолия Солоницына в кинофильме «Сталкер»: «Скучно, господа, скучно. Вот в Средние века скучно не было: тогда в каждом доме был домовой, а в каждой церкви – Бог»… И это, кстати, дает нам повод указать на главную причину недуга, к поиску которой призывал Пушкин – «Давно бы отыскать пора». Скука – это «теплый серый плед, который подбит изнутри пламенеющей, цветастой шелковой подкладкой и в который мы заворачиваемся, когда видим сны  В арабесках этой подкладки мы дома», – убаюкивает нас немецкий теоретик культуры, философ и отец модернизма Вальтер Беньямин.

Действительно, монотонность – один из важных, если не сказать, главный симптом скуки. Пожалуй, ни одно из психологических состояний человека вида Homo sapiens не имеет такого длинного синонимического ряда в хвосте. Скука... «Известная под несколькими псевдонимами – тоска, томление, безразличие, хандра, сплин, тягомотина, апатия, подавленность, вялость, сонливость, опустошенность, уныние и т.д., скука – сложное явление и в общем и целом продукт повторения...» – дает развернутое определение Иосиф Бродский. Вспомним Набокова – о Достоевском: «Назойливое повторение слов и фраз…» Как пытка капающей водой, как тоскливые щелчки метронома, как монотонное качание маятника…

Однажды, в 1994 году, Елена Якович в разговоре с Иосифом Бродским обронила: «…кажется, в последнее время предпочитаешь стихи, где больше расслабления». Ответ поэта, которому отмерено было прожить уже меньше двух лет, стоит процитировать: «Не расслабления, а монотонности. Много, довольно много лет тому назад, я полагаю, около десяти или пятнадцати, я прочел по-английски где-то в античной антологии коротенькое стихотворение какого-то грека Леонида. «В течение своей жизни старайся имитировать время, не повышай голоса, не выходи из себя. Ежели, впрочем, тебе не удастся выполнить это предписание, не огорчайся, потому что, когда ты ляжешь в землю и замолчишь, ты будешь напоминать собой время».

Но в чем же психологическая и физиологическая причина такой несомненной суггестии, которую оказывает на нас повторяемость (монотонность)? Что способно вгонять нас в скуку? Это томление плоти уже относительно давно переведено на язык молекулярной биохимии и психо- и нейрофизиологии. Когда человек скучает, в его мозге происходят процессы, которые связаны с отсутствием стимуляции, снижением внимания и поиском мотивации. «Малларме еще XIX веке написал: «Давно прочитаны все книги, плоть томится…» Возможно, он имел в виду скуку пресыщенного увядающего существования», – предположила доктор филологии, испанская писательница Ирене Вальехо.

Снижается активность в дофаминовой системе. Дофамин – это нейромедиатор, связанный с мотивацией, вознаграждением и удовольствием. Когда человек скучает, уровень дофамина снижается, и это приводит к ощущению отсутствия интереса и апатии. Но при этом активируются сети пассивного режима работы мозга DMN (Default Mode Network,). DMN отвечает за саморефлексию, мечтания и обработку внутренних мыслей. Это может привести к тому, что человек начинает ностальгировать (еще одно имя и разновидность скуки), думать о прошлом, будущем или абстрактных идеях. Принятый медицинский термин – «адреналиновая тоска».

Мозг стремится всячески избежать скуки, поэтому начинает хаотически рыскать в поисках новых стимулов. «Если бы вы знали, как здесь скучно: вот уже неделя, как мы живем здесь без книг и не имеем никакого занятия, кроме гулянья по улице; и гулять даже здесь не очень приятно, ибо пруссаки так неучтивы, что не могут пройти мимо вас, не толкая», – жаловалась в письме к отцу, графу Дмитрию Николаевичу Блудову, его дочь, находившаяся в 1830 году в Берлине на лечении.

Но эмоционального дискомфорта не избежать. Скука часто сопровождается чувством неудовлетворенности и/или раздражения. Мозг не получает достаточного количества стимулов, что и вызывает негативные эмоции. «То, что тебя заперли в аккуратной постройке из металла и стекла, не похоже ни на полет птицы, ни на полет ангела, – описывает свои ощущения в салоне авиалайнера Хорхе Луис Борхес. – Ужасающие оракулы бортпроводников с их скрупулезным перечнем кислородных масок, спасательных поясов, боковых дверей и немыслимых воздушных пируэтов не несут и не могут нести в себе никакой загадки. Материки и моря застланы и скрыты облаками. Остается скучать».

И это не просто эмоции беллетриста, библиофила и книгочея по поводу скуки, в которую нас погружает авиаперелет. Монотония – одна из насущных проблем авиационной психологии. «В 50-х годах А.В. >, когда в самолетовождение были введены автопилоты, случаи сонливости и сна у летного состава стали отмечаться значительно чаще не только в ночное, но и в дневное время. По данным Ефремова и Деревянко, в дневных полетах на бомбардировщиках на сонливость чаще всего жалуются воздушные стрелки (56%), т.е. люди, выполняющие монотонную работу, в то время как летчики испытывают такое состояние в 21% случаев, а штурманы – в 18%», – отмечал профессор Владимир Иванович Лебедев, один из создателей отечественной космической психологии.

Мало того, Лебедев подчеркивает: «Как было показано в наших исследованиях на основании анализа ЭЭГ, в условиях монотонии у здоровых людей снижается уровень бодрствования, субъективно оцениваемый как состояние дремоты».

Но самое поразительное, что человек сам не прочь подвергнуться этому состоянию скуки, подчиниться ее повторяемости, отдаться изматывающей и вместе с тем такой уютной, успокаивающей монотонии. Таков Алексей Александрович Каренин, раз и навсегда утвердивший для себя ежевечерний ритуал чтения: «Вернувшись домой, Алексей Александрович прошел к себе в кабинет, как он это делал обыкновенно, и сел в кресло, развернув на заложенном разрезным ножом месте книгу о папизме, и читал до часу, как обыкновенно делал; только изредка он потирал себе высокий лоб и встряхивал голову, как бы отгоняя что-то. В обычный час он встал и сделал свой ночной туалет». Лев Толстой в других местах романа «Анна Каренина», кажется, специально делает парафраз этой сцены: «Алексей Александрович велел подать чай в кабинет и, играя массивным ножом, пошел к креслу, у которого была приготовлена лампа и начатая французская книга о евгюбических надписях».

Другой случай – когда сам автор книги готов помочь отправить читателя в царство Морфея. Хотя его герои, кажется, на генетическом уровне лишены чувства скуки. Такова грандиозная космо-земная утопия Ивана Антоновича Ефремова «Туманность Андромеды», мощная – могучая! – книга. Но скучная. Едва ли не на каждой ее странице, и по нескольку раз, монотонно повторяется:

«Могучий ум Эрга Нора…», «могучий и веселый зеленый свет», «…звездолет шел прямо к могучему центру тяготения», «могучие плечи», «могучие электростанции», «могучий поток», «могучий робот», «могучий аккумулятор винтолета», «могучая сила разума», «могучая сила и одухотворенность», «могучий инстинкт», «могучий рывок», «могучая пружина», «могучая лавина мысли», «…самое прекрасное создание могучей жизни Земли», «шелест листьев могучего дерева», «человек смелого и могучего ума», «обитатели могучих планет», «могучий мозг человека», «могучий организм африканца», «могущественная биологическая медицина», «соревнования с могучими волнами», «могучая атлетическая фигура», «…могучим потоком струились золотисто-зеленые лучи», «могучий запас энергии», «могучая техника», «отблеск могучих льдов»…

Но почему-то, например, в легендарном стихотворении Иосифа Бродского «Большая элегия Джону Донну» (1963) такой же риторический прием намеренной монотонии отнюдь не способствует погружению читателя в дрему:

Джон Донн уснул. Уснуло все вокруг.

Уснули стены, пол, постель, картины,

уснули стол, ковры, засовы, крюк,

весь гардероб, буфет, свеча, гардины…

В общем, перечислены подряд 125 вещей и явлений. И, повторяю, чтение этого списка не навевает скуку. В чем дело?

Медиевист и семиотик Умберто Эко делит все списки на два больших класса: поэтические и практические. «…Поэтические списки являются открытыми и в некотором смысле предполагают наличие финального et cetera. Они нацелены на обозначение бесконечного количества людей, объектов, событий, и причин тому может быть две: (1) писатель знает, что количество объектов слишком велико, чтобы быть записанным, и (2) писатель находит удовольствие – иногда чисто акустического свойства – в бесконечном перечислении.

Практические списки являются своеобразным выражением формы, поскольку сообщают единство набору предметов, которые сами по себе могут значительно отличаться друг от друга, но в рамках списка подвержены влиянию контекстуального давления – в том смысле, что их взаимосвязь установлена простым фактом их нахождения в одном месте или их принадлежностью к единой цели определенного проекта (примером может служить список гостей званого ужина). Практические списки не содержат несоответствий при условии, что понятен принцип, по которому такой список составлен. В романе Торнтона Уайлдера «Мост короля Людовика Святого», например, содержится список группы людей, не имевших друг с другом ничего общего, кроме того случайного факта, что все они находились на мосту в момент, когда тот обрушился».

Вот еще пара примеров в подтверждение сказанного. Знаменитый кропотливый список предметов на полках кухонного шкафа в предпоследней главе «Улисса» Джеймса Джойса; а во второй песне гомеровской «Иллиады» – не менее знаменитый список названий греческих кораблей (1186 числом!), идущих на осаду Трои.

По-видимому, предельный случай использования этого риторического приема – контекстуального давления списков – находим в романе Владимира Сорокина «Норма». Часть вторая романа начинается так: «Нормальные роды / нормальный мальчик / нормальный крик / нормальное дыхание / нормальная пуповина…». И так – на 32-х страницах; выписано все в столбик. Заканчивается эта глава гнетуще: «…нормальная фибрилляция / нормальный адреналин / нормальная кома / нормальный разряд / нормальное массирование / нормальная смерть».